который я знала, окончательно, бесповоротно разломился на части.

И среди этих обломков лежала я.

Использованная, открытая и наконец, полностью голая.

√28

Холод пергамента на коже был единственным, что я могла ощущать четко.

Боль в предплечье, жжение внутри, пульсация в висках, отодвинулись на второй план, стали далеким гулом.

Я смотрела, как его длинные пальцы снимают свиток с моей груди. Движение было почти бережным. Непривычно.

Он развернул его. Не спеша. В комнате не было ветра, но края пергамента шевельнулись, будто от собственного древнего дыхания. На нем не было букв, которые я могла бы узнать. Только странные, извилистые символы, выжженные или вписанные чем-то темным, что мерцало призрачным светом, едва уловимым для глаза. Этот свет отражался в его зрачках.

— Что это? — мой голос прозвучал хрипло, разбито. Я даже не пыталась прикрыться. Стыд пришел позже. Сейчас была только опустошенная оболочка и жгучее любопытство.

— Инвентарь, — ответил он, не отрывая взгляда от символов. Его голос вернулся к своей обычной, низкой, аналитической тональности. Вся ярость, вся дикая страсть, казалось, испарились, оставив после себя только холодный пепел. — Фрагмент. Карта. Приветствие. Зависит от угла восприятия.

— Это оттуда? Из Улья? — я медленно приподнялась на локтях, игнорируя протест каждой мышцы. Мои глаза скользнули по другому предмету. Инструмент напоминал что-то среднее между скальпелем и стилусом, его металл был не серебристым, а глубокого индиго.

— Да. Эхо твоего крика. Отклик на высвобождение энергии определенного спектра. Сильный отклик.

Высвобождение энергии.

Вот как он это называет. То, что только что произошло. Насилие, которое было и захватом, и капитуляцией одновременно.

— Значит, я открыла дверь? — спросила я, и в моем голосе прозвучала гордость, дикая и нелепая. Я сделала это. Не он. Я.

Он посмотрел на меня. В его взгляде не было одобрения. Не было и осуждения. Был расчет.

— Ты была ключом. Крик был поворотом. Эмоциональный всплеск, смешанный с моей подпиткой, резонировал с фундаментальными частотами моего измерения. Это был неконтролируемый, примитивный выброс. Эффективный, но беспорядочный. — Он махнул рукой в сторону скальпеля-стилуса. — Мы получили мусор. Полезный, но мусор.

Мусор.

Слово обожгло сильнее, чем его прикосновения. Вся эта боль, этот ужас, этот прорыв и все ради мусора?

— А свиток? — я прошипела, указывая на пергамент в его руках. — Это тоже мусор?

— Это данные, — поправил он. — Возможно, схема. Возможно, предупреждение. Мне потребуется время, чтобы декодировать эти символы. Они старше, чем я ожидал.

Его мощная фигура, теперь спокойная и собранная, казалась еще более чужеродной среди знакомого беспорядка моей спальни.

Он поднял этот странный инструмент, взвесил его на ладони. Каждое движение было экономным, изучающим.

— Ты доволен? — вырвалось у меня. Я не могла сдержаться. — Ты получил то, что хотел. Портал. Доступ.

Он остановился и медленно повернулся ко мне. Его лицо было невозмутимым.

— Доволен — Его глаза скользнули по моему телу, и в них мелькнула тень того самого огня, но тут же погасла, задавленная холодным анализом. — Ты не батарейка. Ты Яна.

Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль была острой, ясной. Настоящей.

— А что теперь с ним? С Арсением? — спросила я, меняя тему. Мысль о нем, бледном, покорном, уходящем в темноту, вызывала странную смесь триумфа и щемящей тоски. Я добилась своего. Он сломался. Увидел монстра и сломался. Почему же это не чувствовалось как победа?

— Он будет спать. Забудет детали. Останется смутное чувство страха, отвращения и невозможности. Он больше не будет считать тебя доступной. Его программа ухаживания дала сбой. — Арсанэйр говорил о нем, как о неисправном гаджете. — Твоя маленькая месть исполнена. Эффективно, хотя и примитивно.

— Это не было просто местью! — я выкрикнула, сама не понимая, почему защищаюсь. — Это был эксперимент! Ты сам сказал!

— И то, и другое, — он пожал плечами, как будто это не имело значения. Он разложил артефакты на моем же рабочем столе, будто это были канцелярские принадлежности. — Теперь у нас есть более важные задачи. Декодирование. Анализ. И определение параметров для более контролируемого открытия портала.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде появилась тень того, что можно было принять за уважение? Нет. За признание функциональности.

— Ты кричишь достаточно громко, чтобы разорвать ткань реальности, — произнес он. — Это достойно внимания. Теперь нам нужно научить тебя кричать в нужной тональности.

С этими словами он повернулся и направился к своему обычному месту у окна. Диалог был окончен. Инцидент исчерпан. Получены данные. Переход к следующей фазе.

Я осталась сидеть на смятой, влажной постели, среди тишины, которая теперь казалась оглушительной.

Боль в теле постепенно давала о себе знать — синяки, ссадины, глубокая, ноющая пустота внутри. Но сильнее всего болело что-то другое.

Обида? Унижение? Осознание, что даже в таком акте предельной, животной близости и насилия я была для него всего лишь инструментом. Ключом. Проводником.

Я посмотрела на свои дрожащие руки. На синяк, уже проступающий на предплечье в форме отпечатка его пальцев.

Он был прав. Я кричала достаточно громко. Достаточно громко, чтобы вызвать отклик из ада.

И теперь, когда эхо этого крика затихло, осталась только я.

Использованная. И бесконечно, до ужаса одна в комнате с существом, для которого я была просто полезным инструментом.

Я медленно потянулась к одеялу, натянула его на себя. Холод пергамента на коже сменился холодом одиночества.

Голос демоницы внутри молчал. Притих, потрясенный, или, возможно, наконец удовлетворенный.

√29

Тихо, будто не желая тревожить уже разорванную ткань ночи, я поднялась с кровати. Каждый мускул кричал о протесте, каждое движение было пыткой. Стыд накатывал волнами. Горячими, кислотными. Мне хотелось зарыться под землю, раствориться, исчезнуть.

Но я не исчезла.

Я дошла до ванной и, скрипя зубами, залезла под душ. Горячая вода обожгла кожу, ту самую кожу, которую он смывал так грубо. Я стояла там, пока вода не стала ледяной, пытаясь стереть с себя не только физические следы, но и память.

Его руки. Его вес. Его утверждение права собственности. Но память была въедливой, как смола.

Когда я вернулась в комнату, промокшая и дрожащая, он сидел в своей позе наблюдателя, его глаза были прикованы к свитку на моем рабочем столе. Он не обратил на меня внимания. Не спросил, как я. Не сказал ничего. Тишина была густой, тяжелой,