вы бы вот этого, — он кивнул на того человека, который плавал в ванной, — не дотащили бы. И вы думаете, что это были местные, поэтому и к приставу не пошли. Думаете, что местные с приставом заодно. Ну, или он из-за вас с ними ссориться не будет.

Геодезист посмотрел на одного, потом на другого, он был уверен, что прав. Но тот, что сидел с его флягой в руке, сказал:

— Если бы. Всё не так было…

— Заткнулся бы ты, Паша, — предостерёг его тот, что стоял за спиной у Горохова.

Но Паша не слушал его, отмахнулся и продолжил:

— Правильно ты думал, что мы в Пермь ходили. Но потом наскочили на кочевье даргов, они там на север откочёвывали. Решили взять западнее, к реке пошли. А там…

— Паша, заткнись… Мало нам проблем… — снова попросил тот, что стоял у Горохова за спиной.

Паша глянул на него и снова заговорил:

— Короче, кое-что мы нашли, даже не доходя до Перми. Хабар был хорош, мы сразу повернули обратно. Тут связались с одним типом. Он нас свёл с Ахмедом, есть тут один такой.

Геодезист кивнул, он уже понял, что было дальше, и теперь он не ошибался.

— Ну, тот товар посмотрел, позвал ещё одного, тот говорит, что всё заберёт. Мы назвали цену. Ахмед сказал, что просим много. Мы ответили, что тогда дойдём до Соликамска, там больше дадут. А этот урод говорит, что с таким товаром до Соликамска не дойдём. Тот, что был с ним, вдруг говорит, что согласен на нашу цену, но нам нужно подождать, только к ночи сможет такие деньги собрать. Ну, мы сели у Ахмеда в его шалмане, поели, выпили, ну и… — Он показал жестом, что стреляет. — Начали по нам с двух сторон молотить. А мы расслабленные, уже выпили…

Горохов знал, что ватаги промысловиков по три человека в степь не ходят, и поэтому спросил:

— А сколько же вас было?

— Семеро, — вдруг зло вставил тот, что стоял у Горохова за спиной. — Семеро нас было.

— Да, — продолжил Паша, — семеро.

Что тут скажешь, разве тут слова помогут? Утешать — глупо. Рассуждать о тяжести жизни — ещё глупее. Обещать им помощь…

— Воды я вам принесу, еды тоже, — сказал Горохов. — И к приставу вы правильно не пошли. Я у него просил помощи, так он меня послал подальше. А с вашим делом… Боюсь, ещё хуже вышло бы.

— Ну, и на том спасибо, — сказал тот, что стоял у него за спиной.

— Да, воды, друг, принеси, принеси, — сказал Паша. — А то Валера только послезавтра обещал вернуться.

Да, у него ещё была одна «пятирублёвка», толстая монета из меди, но это НЗ, неприкосновенный запас, это на крайний случай, её трогать нельзя. А на ту мелочь, что у него оставалась, он купил пятилитровую баклажку воду и самой незатейливой еды.

Принёс всё это к дому Валеры, поставил под дверь и постучал. Мрачный мужик отворил, забрал всё. Хоть и оставался всё таким же мрачным, но поблагодарил.

У Горохова осталось всего две копейки денег. А ему нужно было поесть, купить воды и выспаться, так как дельце, которое он замышлял, требовало концентрации и бодрости, а предшествующей ночью он спал мало и плохо, всё боялся клещей.

Он пошёл в банк. Да, там работала та красотка, которою торговка булками называла Люськой-проказой. А ещё она говорила, что эта красавица не брезгует ничем, пытаясь заработать. Вот она-то и была ему нужна.

В банке всё также прохладно. Горохов выложил в корзину револьвер и обрез.

— Это не всё, — заявила Людмила.

Он потянул с пояса тесак.

— Нет, не это. То, что в кармане.

«Вот хитрая… у тебя тут металлодетектор ещё есть, а не только видеокамеры».

Он просто забыл про неё, лезет в карман. Конечно, там граната.

На двери щёлкает электрический засов. Он входит в зал.

— Добрый день, «ГубахаБанк» рад вас приветствовать, если у вас есть медь, алюминий, свинец или другие ходовые товары, мы примем их без ограничений, расценки на стене, справа от вас.

Она говорит эту фразу быстро и всё с той же своей очаровательной улыбкой. Её голос из-за стекла звучит приглушённо.

— Здравствует, Людмила. У меня кое-что другое, — говорит геодезист, подходя к стойке с толстым стеклом.

— Мы готовы рассмотреть любые ваши предложения. Золото, серебро, платина, молибден — нас интересует всё.

— Понимаете, это не металл…

— Наш банк не работает с психотропными веществами, — говорит она, даже не убрав эту свою улыбочку с лица. — Но мы можем вам указать партнёров, если подобные вещества входят в зону ваших торговых интересов.

— То есть, вы можете указать, где мне купить или кому продать дури? — Горохов тоже улыбается.

— Конечно, мы подыщем вам партнёров за вполне приемлемый процент.

— За вполне приемлемый?

— Да, хотите обсудить цифры?

— Нет-нет, у меня нет полыни, — он достал пузырёк с аскорбиновой кислотой, — понимаете, я попал в затруднительную ситуацию…

— Наш банк не покупает медикаменты, — сказала, как отрезала.

— Банк не покупает, а вы?

Она, кажется, не ожидала такого вопроса. Её большие зелёные глаза смотрели на него не без удивления.

— Уверен, что вы пользуетесь витаминами. А тут… — Он потряс баночкой. — Я отдам их недорого.

Людмила отошла от своего места, и вдруг над прилавком появилась её ладонь. Там, оказывается, в толстом стекле проделано отверстие.

Горохов сразу понял, что она хочет. Он подошёл к ней и, отвернув у банки крышку, вытряс ей на руку одно драже.

Но она руку не убрала. Тогда он вытряс ещё парочку, теперь она убирает руку и прямо все три драже закидывает в рот. И тут же говорит:

— Двадцать копеек.

— Что? — Не понял Горохов.

— Двадцать копеек, — повторяет она, тщательно выговаривая буквы.

— Но… В Соликамске такой полтора рубля стоит.

Она ничего не говорит ему в ответ. Просто стоит и ждёт.

— Может, хотя бы тридцать, — наконец робко предлагает он.

— Банка открыта, была бы запечатана, дала бы тридцать. — Сухо говорит женщина.

Сейчас идти по жаре куда-то и искать покупателя — нет, ему совсем не хочется. Смазливая бабёнка просто грабит его, понимая, что ему некуда деться.

И он говорит:

— Ну, хорошо, давайте двадцать.

Она делает жест рукой и снова просовывает её под стекло. Он кладёт ей на руку банку, с трудом сдерживая себя, чтобы не схватить её за руку. Интересно, как бы она верещала.

Людмила открывает банку, зачем-то нюхает содержимое. Затем зарывает крышку, идёт из кассы, берёт деньги и просовывает их под стеклом. Два гривенника. Старые и потёртые.

И говорит