зашили рану наглухо, запечатав инфекцию внутри. А камфорные припарки на гнойную полость — верный способ разогнать воспаление по всей подкожной клетчатке.

— Ампутировать предлагали?

Вера вздрогнула.

— Последний доктор сказал — если через два дня не станет лучше, надо резать. Это было позавчера.

— Мне нужно осмотреть вашего отца.

— Коляска внизу, — Степан выпрямился. — Мы на Большой Морской.

Я кивнул и встал. Если сепсис еще не развился — а при десятидневной лихорадке он мог и не развиться, если гной хотя бы частично отходил наружу — шанс есть. Но одним дренажем и промыванием обширную флегмону не остановишь. Как раз нужен мой пенициллин.

У меня сейчас четыре половинки канталупы, густо поросшие зрелой грибницей Penicillium. Под каждой — слой золотистой жидкости, насыщенной антибиотиком. Плюс капли экссудата на самой грибнице. Если собрать все — выйдет миллилитров сто пятьдесят-двести. Смешав с ланолином, получу двести пятьдесят граммов мази. На одну повязку для обширной раны — десять-пятнадцать граммов. Хватит на пятнадцать-двадцать перевязок. Может оказаться достаточно.

— Сперва осмотрю рану, потом мне нужно будет заехать в аптеку и домой. У вас есть деньги на покупки лекарств?

Степан полез в карман.

— Потом. Сперва — осмотр. Едем.

На лестнице Графиня поймала меня за рукав.

— Люди порядочные, вы уж помогите.

— Сделаю, что смогу, — пообещал я. Она что, их знает? Хотя какая разница.

Дом Тихоновых — двухэтажный особняк за чугунной оградой, крепкий, ухоженный. Мы поднялись на второй этаж.

Тихонов лежал на широкой кровати — грузный мужчина лет пятидесяти, с серым осунувшимся лицом и трехнедельной щетиной. Увидев меня, буркнул:

— Опять врач. Все без толку. Помирать буду, ничего не поделать уже.

У кровати — сиделка. Марфа, мне сказали ее имя, женщина лет тридцати пяти. На тумбочке — бинты, ножницы, карболка. Все, как обычно. Да вот толку, похоже, нет.

Она размотала повязку.

Зрелище было скверное. Рана на внутренней поверхности предплечья, сантиметров семь, с отечными неровными краями. Кожа вокруг багровая, горячая, блестящая от натяжения. Из раны — густой зеленовато-желтый гной с тяжелым запахом. Предплечье раздуто вдвое. При легком надавливании выше раны Тихонов зашипел, и из раны толчком вышла порция гноя.

Флуктуация. Гнойные затеки ушли в подкожную клетчатку далеко за пределы раны. Классическая флегмона. Кто-то из докторов зашил или стянул рану слишком плотно — идеальный инкубатор.

Пульс — сто двенадцать. Кожа сухая, горячая. Лимфоузлы в подмышке увеличены. Но ознобов с проливными потами нет, бреда нет. Сепсис, скорее всего, пока не наступил. Организм крепкий, купеческой закваски.

Я отозвал детей в коридор.

— Флегмона предплечья. Гнойное воспаление распространилось далеко за пределы раны. Нужно раскрыть, дренировать, промыть и наложить повязку с лечебной мазью. Повязки — ежедневно. Мне нужен час-полтора: аптека и домой за лекарством.

Степан дал мне десять рублей. Мы сели в коляску.

В аптеке я передал провизору список. Безводный ланолин — фунт. Фарфоровая ступка с пестиком. Темные стеклянные баночки с притертыми крышками — десять штук. Широкий роговой шпатель. Стерильная гигроскопическая вата. Марлевые салфетки и бинты. Перекись водорода — две склянки. Полоски дренажной перчаточной резины. Десятипроцентный гипертонический солевой раствор. Шприц Жане для промывания.

Провизор с сомнением посмотрел на мой сюртук (не очень похожий на врачебный), потом на Степана за моей спиной, и молча принялся собирать заказ. Дренажные полоски нарезал из листовой резины прямо на заднем прилавке. Три рубля с копейками.

— Теперь ко мне, — сказал я Степану. — Вы подождете внизу. Мне нужно приготовить мазь.

Я действовал быстро. Тщательно вымыл руки, щедро облив их спиртом. Теперь дыни — четыре половинки под густой сине-зеленой шубой Penicillium, с каплями на поверхности грибницы. Под каждой — слой мутноватой жидкости, насыщенной антибиотиком.

Пипеткой, предварительно прокипяченной в воде, я аккуратно собрал экссудат. Затем слил жидкость из-под половинок. Никакой простой марли — это верный путь занести в мазь споры и дикую флору, а термическая стерилизация убьет антибиотик. Поэтому фильтровать пришлось обходиться без этого. Я установил над колбой стеклянную воронку, туго набил горлышко стерильной гигроскопической ватой, а сверху выложил складчатый фильтр из плотной шведской бумаги. Процесс шел мучительно долго, жидкость сочилась по капле, зато бумага надежно отсекала мельчайшую взвесь. В итоге получилось около ста семидесяти миллилитров прозрачного золотистого фильтрата. Запах резкий, сырой, с отчетливой кислинкой.

Фарфоровую ступку и пестик я обильно протер спиртом, а затем тщательно прокалил над ровным синим пламенем лабораторной спиртовки. Дождавшись, пока фарфор остынет, выложил на дно граммов сто пятьдесят безводного ланолина.

Начал по каплям, с усилием растирая пестиком, вводить фильтрат. Ланолин жадно впитывал водный раствор, набухая и превращаясь в кремообразную эмульсию. Я ввел примерно сто миллилитров порциями, каждую — до полной однородности. Торопиться нельзя: если влить много сразу, эмульсия расслоится. Оставшийся фильтрат слил в стерильный пузырек и убрал в холод.

Через час передо мной было около двухсот пятидесяти граммов густой желтоватой мази с характерным кисловатым запахом. Я разложил ее по трем темным стеклянным баночкам, плотно притер крышки. Вот теперь все готово.

Я спустился к Степану.

— Едем.

В доме Тихоновых я вошел в комнату больного, попросил Марфу помочь и выгнал детей за дверь. Тихонов буркнул:

— Что делать собрался?

— Чистить рану. Будет больно.

— Больнее, чем сейчас, не будет.

— Не зарекайтесь.

Ревизия раны. Я развел края — глубокая, с подрытыми карманами, уходящими в подкожную клетчатку. Ткани серо-желтые, пропитанные гноем. Ножницами убрал свободно лежащие некротические лоскуты. Тихонов скрипел зубами.

Промывание. Шприцем Жане — перекись водорода во все карманы и затеки. Перекись запенилась бурой пеной, вынося сгустки гноя и обрывки тканей. Тихонов зарычал. Промывал трижды, пока пена не стала светлой.

Дренаж. Две полоски перчаточной резины, смоченные в гипертоническом солевом растворе — в самые глубокие карманы, концы наружу. По ним остатки гноя будут стекать, а рана не слипнется раньше времени.

Наконец — пенициллин. Толстый слой мази на стерильную марлю, на рану поверх дренажей. Сверху — сухая марля и нетугая бинтовая повязка.

Тихонов лежал, тяжело дыша. Лоб в крупных каплях пота.

Марфе я объяснил все: повязку менять дважды в день, каждый раз промывать перекисью, мазь наносить щедро. Баночки хранить в леднике, не замораживать. Руки мыть мылом и карболкой до и после. Если дренажи выпадут — не вставлять, просто мазь и повязку. Я приеду завтра.

Она слушала внимательно, переспрашивала. Я оставил ей две баночки и перекись.

В коридоре Вера прижимала платок к глазам.

— Он будет жить?

—