Примечание Рида Маклауда: Оллан Де Рош – не единственная женщина на Уэймуте, которая записывала свои мысли, но она – единственная женщина-автор, чьи записи включены в наши исторические дневники. Оллан Де Рош прожила долгую жизнь; многие сады и дорожки, до сих пор существующие на острове, появились благодаря ее усилиям.

Глава десятая

Мы с Гали приступаем к укреплению дома через час после Джеффа, ровно в одиннадцать утра. Небо серое, как слой цемента. Ветер налетает порывами и ударяется о дом. Мама выходит из своей комнаты в зеленом комбинезоне, с лицом, наскоро замазанным тональным кремом, и мы разбиваемся на две команды. Джефф с мамой, как всегда, берут на себя обход дома снаружи, а мы с Гали осматриваем его внутри. Укреплять фасад трудно физически, но внутренняя проверка требует гораздо больше внимания. Я всегда благодарна за это задание. Подсознательно понимаю, что после нас Джефф прочешет все частым гребнем еще раз, но мы все равно стараемся. Во всяком случае, я. Гали – та еще лентяйка.

Джефф с мамой направляются к выходу; женщина, которая меня родила, бросает мне сочувственный взгляд, словно предлагает объединиться против общего врага, но я предпочитаю не встречаться с ней глазами. А вдруг, заглянув в ее зрачки, не удержусь и спрошу: «Зачем ты все время пьешь? Почему ты бросила меня наедине с моим горем?» Поэтому я отворачиваюсь.

Мы с Гали начинаем с цокольного этажа, чтобы оттуда перейти наверх. У меня в рюкзаке – целая коллекция новых и старых электрических инструментов, набор для электропроводки, ручные инструменты для ремонта. В руках – сумка, набитая картоном, ножницами, тесемками и веревками. На дне лежит ведерко с железными опилками, мелкими как песок и острыми как бритва, а также плотные перчатки, чтобы их доставать.

– Сумку взяла? – безразлично спрашивает Гали.

Уж насколько я не люблю заниматься проверкой, но она не любит ее еще сильнее.

– С собой, – отвечаю я.

После вчерашнего вечера у нас слегка натянутые отношения. Вернувшись домой, я не поговорила с ней, не рассказала, что было с Майлзом. Знаю, что она умирает от любопытства, но не могу заставить себя обсуждать это. Я потеряла сознание, сбежала. Мы оба проиграли. Но почему же мне так важны отношения с ним?

Мы спускаемся на цокольный этаж по старинному переходу, проверяя подъемные механизмы и железную решетку, отрезающую подвал от дома. Потом беремся за дело по-настоящему.

В первых мгновениях проверки есть что-то от священнодействия. Сквозь маленькие полукруглые окна на нас льется свет, наши ступни упираются в древние камни фундамента. Мы беремся за руки, мягкие ладони Гали вдавливаются в мои.

– Если мы сейчас не начнем, то вообще никогда не закончим, – говорю я наконец, слегка сжимая ее руку.

В ответ Гали тоже жмет мою ладонь, прекращая дурачиться.

– Ладно, – выдыхает она со стоном.

Согласно уэймутским поверьям, произнесенные нами слова взывают к предкам Беври, жившим здесь до нас. Предки безмолвно подхватывают наши слова и таким образом усиливают защиту дома.

Мы представления не имеем, правда ли это, но Джефф наверняка слушает нас с верхней ступени подвальной лестницы, поэтому без заклинания не обойтись. К тому же со времени последнего Шторма прошло шесть лет, а это значит, что нам нужна вся помощь, какая только возможна.

Мы с Гали встаем зеркально, лицом к лицу, и начинаем ритуал: четыре раза крестимся, как делают католики, преклоняя колени перед алтарем. Затем берем друг друга за запястья крест-накрест и прижимаемся лбами. Гали кривит губы, с трудом сдерживая смех. Сейчас расхохочется. Приходится на нее шикнуть.

– Гали, прекрати! Давай без шуток.

– Да знаю, знаю. Просто… я всегда так глупо себя чувствую.

Я пытаюсь успокоиться, представляя, что каждая семья в каждом доме на Уэймуте делает сейчас то же самое. Произнесенные вместе, наши слова должны обрести силу.

– Давай серьезнее, хорошо? А то…

– А то что? – Гали умолкает, потом придвигается вплотную и шепчет мне на ухо: – А вдруг мы опять не сможем их остановить? Вдруг они заберут еще кого-нибудь из нас?

В подвале внезапно становится труднее дышать, мигает лампочка на потолке. Остров не любит подобные разговоры, полные страха и сомнений. Сомнение отворяет двери.

Я сжимаю руки сестры.

– Помнишь, что сказал папа? Страх не отнимет у нас затраченное время. Наш дом спасет нас. – Я стараюсь не думать о мертвых телах в холле. – Ну, поехали.

Мы закрываем глаза и тихо, нараспев произносим:

На море поднялся вой – ставни закрой.

Ветер рвется во двор – дверь на запор.

С берега глаз не своди – Ужаса жди.

Да устоит дом, готовый к атаке.

Следи за гладью морской, чащей лесной.

Запасы свои достань; на колени встань.

Туман над землей клубится – время молиться.

Да устоит дом, готовый к атаке.

Плавный речитатив проникает во все трещины и поры дома, скрепляя и цементируя их. Надеюсь, эти стихи черпают из прошлого силу предков Беври, ну или хотя бы компенсируют наше с Гали равнодушие к ритуалу.

Прочитав стихотворение, мы надеваем белые перчатки и вплотную беремся за поставленную перед нами грандиозную задачу. Я достаю из дальнего угла запыленный музыкальный центр. Вообще-то, осматривая и укрепляя дом, мы не должны слушать музыку, но без нее совсем уж тяжко. Покрутив колесо настройки, нахожу альтернативную радиостанцию Галифакса. Еще через минуту подвал заполняется глубоким голосом Аланис Мориссет. Я оборачиваюсь, и Гали со вздохом подает мне молоток.

Наш погреб – как пещера; эхо отскакивает от кальцитового фундамента, который и привлекает мертвых к нашим домам. Если присмотреться, можно прочитать слова, вырезанные на краеугольных камнях. Мы с Гали трижды простукиваем каждый камень серебряным молотком, чтобы убедиться, что кальцит нигде не раскрошился и не потрескался. Если трещина все же обнаружится, большая часть дня уйдет на то, чтобы засыпать ее железными опилками и залить цементом, – это каторжная работа. К счастью, камни ничуть не изменились с прошлого месяца, значит, сегодня мы от нее избавлены. К тому времени, когда мы заканчиваем простукивать все триста двенадцать камней фундамента, у меня уже отваливается спина.

Затем проверяем входы: люки, которые можно открыть изнутри и закупорить снаружи. Дверь, за которой начинается спуск в погреб для зимних заготовок (мы им практически не пользуемся, и это далеко не безопасное место во время Шторма). Двери на Уэймуте не такие, как везде; они рассчитаны на то, чтобы выдержать самые опасные природные явления. Почти все в нашем доме состоит из нескольких слоев различного материала: дерева, пластика (для водонепроницаемости), и внутри еще железные стержни сверху донизу. Хитроумные ловушки, встроенные в старинные