Норберт смерил крестника презрительным взглядом.

- Иезуиты тоже изучают марксизм. Не для того, чтобы стать коммунистами, а для того, чтобы знать, против чего они борются. Итак, я остановился на том, что большая часть ценностей находится на западе. Посевные площади не засеяны, дома разрушены. Сотням, тысячам городских жителей непосредственно угрожает голодная смерть. Советское правительство сразу же предложило помощь продовольствием. А знаешь ли ты, что это значит? В этом успех коммунистов. Ты что, не слушаешь меня?

- Что ты, крестный. Я весь внимание.

- Программа коммунистов с быстротой молнии завоюет популярность. Ты знаешь, чего они хотят? Немедленного раздела земли. Три миллиона нищих крестьян получат землю - рано или поздно это будут их люди. Они хотят восстановить железные дороги, строить квартиры... В этом деле мы не можем атаковать их с фронта. Нужно атаковать их там, где они слабы.

- А где они слабы? - спросил Эден, не заметив, что почему-то перешел на шепот.

- В учреждениях. В администрации. Мы учились в течение тысячелетия. Мы знаем каждый параграф законов, мы знаем, как нужно подготовить торговый договор, как составить расписание движения поездов. Мы знаем, как нужно разработать государственный бюджет, а эти хамы-мужики едва умеют расписаться. Мы специалисты, без нас им не обойтись. В учреждениях насажают пролетариев, как в девятьсот девятнадцатом. Но обучать этих пролетариев будем мы. От нас будет зависеть - провалятся они или нет, будь они даже ангелами небесными...

- Но я ничего общего не имею с администрацией.

- Ты специалист в своей области.

- Крестный, ты сказал, что противника нельзя недооценивать. Если они будут у власти, то рано или поздно они также смогут считать и учитывать, как и мы. Не надо забывать, что коммунисты встречаются не только среди пролетариев. У нас в больнице их не менее полдюжины среди врачей.

Норберт Жилле играл ключами, снимая и вновь надевая их на кольцо.

- Конечно, среди врачей имеются люди, симпатизирующие им. И среди учителей, и среди инженеров, и среди чиновников. Но нас это не интересует, нас сейчас интересуют только наши ежовые позиции. Особенностью ежовой позиции является то, что с нее можно колоть во всех направлениях, что, занимая эту внешне незавидную позицию, ты можешь маневрировать без ограничений. Взять, к примеру, чиновника городской управы, который изо дня в день прилежно и добросовестно выполняет свои обязанности. Пусть будет сто таких отличных чиновников. Но, если в их среду добавить одного, только одного, который путает дела, не дает хода просьбам и жалобам, неправильно разверстывает налоговые платежи, гоняет по инстанциям клиентов, заставляя их негодовать, - этот один вызовет больше проклятий и нареканий по адресу официальных властей, чем остальные сто могут предупредить. Поставь среди сотни вежливых регулировщиков движения одного грубияна, и через два месяца вся округа будет ненавидеть полицию. Подумай о том, что может сделать врач. Подумай о том, какую политику он делает тем, что перевязывает или не перевязывает рану, дает или не дает болеутоляющее, спасает или не спасает какого-нибудь паршивого пролетария.

Норберт Жилле наклонился к Эдену. Лицо его пылало, он прерывисто дышал от волнения.

- Понял, наконец? Что для них плохо - хорошо для нас. Понимаешь нашу тактику? Для того чтобы взорвать то, что сто инженеров строили десять лет, нужен один человек и полминуты времени. Мы сейчас в позиционном преимуществе. Мы невидимы... Гноить, разрушать, вызывать к ним ненависть... Пойми, сын мой, что если в больнице от неправильно сделанной инъекции отнимется рука у ребенка - виной будет их режим. Если через год рухнет восстановленная сейчас крыша - винить в этом будут их, независимо от того, к какой партии принадлежал инженер, строивший ее. Если на почте пропадет посылка, если вспыхнет пожар на заводе... Они сейчас начнут строить. Ты, наверно, слыхал уже об этой чудной дебреценской программе... Будут строить, высунув язык... А мы, милый, будем... Ну, за это выпьем.

Они подняли рюмки с палинкой.

- Дай бог.

- А как же со мной?

- В субботу я жду тебя на службе, А до того времени я выясню, что тебе угрожает.

Эден засиял.

Тетя Ида едва дождалась, пока за ним захлопнулась дверь. Она тотчас же вбежала к мужу.

- Денег просил?

- Ничего подобного. Ему не деньги нужны.

- Слава богу, - успокоившись, вздохнула она.

Через два дня Эден пришел к дяде Норберту в министерство. Господин статс-секретарь сейчас же принял своего крестника. Усадив его в кресло, он протянул пачку бумаг.

- Просмотри сам.

Эден с волнением взял их и прочел первую.

- Вот так-так, - присвистнул он. - Но... отец Орлаи... откуда вы узнали?

Норберт Жилле насупил брови.

- Не болтай. Завтра... Постой... лучше в середине следующей недели возвращайся в больницу.

- А может быть, лучше куда-нибудь в другое место... Может быть, в провинцию... Временно, пока...

Норберт Жилле не ответил. Колючим взглядом смотрел он на Эдена.

- Я только потому сказал... Может быть, кто-нибудь из-за рождественских событий...

- Ты видел все, что в этой папке. Возвращайся в больницу.

Остальное - не твое дело.

Есть

Барышня Чаплар, вам письмо, - сказала дворничиха вслед Агнеш, когда та бежала вверх по лестнице. Сердце Агнеш забилось так, что едва не выскочило из груди.

«Наверно, от родителей, или от Ферко, или Карчи». Но, вскрыв конверт, она покраснела от разочарования и возмущения. Письмо было от центрального правления Завода сельскохозяйственных машин, и подписал его управляющий Татар «по поручению руководства». Агнеш вертела в руках письмо, разыскивая дату. Все было в порядке. Штамп, подпись. Никакого сомнения, нужно явиться в контору, где и теперь будет командовать Татар. Но кто снова оказал доверие этому подлецу?.. Доктор Ремер? Или Карлсдорфер? На следующее утро она отправилась в контору.

Лестница, двор, коридор - все было точно таким, как несколько недель назад. Груды щебня, развалины, кучи снега, а посреди двора, где снег начал подтаивать, - грязные лужи. Тем заметнее были изменения в конторе. На дверях новенькая вывеска с золотыми буквами, гласившая, что здесь помещается правление Акционерного общества Завода сельскохозяйственных машин. Окна были застеклены, дверные замки - исправлены. В центре чисто убранной прихожей по-прежнему стоял старый гарнитур для посетителей: круглый стол с выгнутыми ножками и четыре кресла. На коричневом полированном столе горела керосиновая лампа.

У Агнеш часто забилось сердце, когда она своим старым ключом открывала дверь бухгалтерии. В комнате был порядок: окна застеклены, мебель