спальня с гардинами, горящая в темноте неоновым светом операционной. Сколько времени она провела, глядя в эти окна! Сколько выходных, праздников. Потерянных, вычеркнутых из жизни. Ева наблюдала эти три окна. Особенно окно с гардинами. Раздобыла армейский бинокль и разглядела, что на гардинах нарисованы маски. Черные и белые, изменчивые и зловещие. Казалось, Ева не живет, а смотрит спектакль. Пьесу, увлекательную до боли под лопаткой. Жаль только, Еве не было в ней места. Пьеса лишь для двоих: Платона и Оксаны. А Ева просто дура с армейским биноклем. Зритель и только.

Ева злилась и устраивала свой спектакль. Обнимала случайного любовника, не погасив свет. Решала продать квартиру и переехать в другой район. Приглашала покупателя – тут кухня, тут спальня, санузел совмещенный. Потом оставалась одна, гасила свет, с удовольствием мазохиста прилипала к окну и все отменяла. Продолжала смотреть пьесу в окне напротив. Чего она ждала? «Через два года отправим Евочку в декрет» – замерло под ложечкой мучительно и сладко. В кухне окна напротив промелькнул силуэт Платона. Ева еще не уехала, но уже по нему скучала.

Поезда, как змеи с квадратными головами, дремали, разложив хвосты. Потоки людей циркулировали туда и обратно. Ева протискивалась сквозь толпу к табло отправления поездов, чтобы узнать свой путь. Ах, если бы это и вправду было возможно: узнать, не сбился ли ты с пути! Где ошибся стрелочник и твой поезд поменял направление?

Верхние места в купе были свободны, а на нижней полке сидела бабушка. В длинной цветной юбке и белой кружевной кофте поверх. Часть длинных седых волос заплетена в мелкие косички. Левая рука чуть тоньше, прижата к телу, ноги в сапогах не достают до пола. Бабушка вязала, постукивая спицами. Ловко – казалось, больная ручка ей совсем не мешает. С мотком красной шерсти играл маленький белый котенок, а рядом в плетеной корзине спал, свернувшись клубком, еще один.

Проводница проверила документы и принесла чай в железных подстаканниках. Ева отложила на полку книгу, развернув ее страницами вверх, и взялась за стакан.

Бабушка бросила быстрый взгляд поверх очков.

– Не оставляй свою книгу открытой, если не хочешь, чтобы ее читал Дьявол.

– Да и пусть читает, – с улыбкой отмахнулась Ева.

– А ты все смеешься? Шутница. Жених-то у тебя есть?

«Какое ей дело», – подумала Ева. Она глотнула чаю из бокала в подстаканнике и обожгла язык.

– Есть, – неожиданно ответила она. – Только я его сегодня бросила.

– Опять пошутила? Легкая, светлая, как мои котята. Смотри, доиграешься. – Бабушка погрозила пальцем.

Ева сделала еще глоток, и по телу разлилось тепло. Показалось, что в купе пахнет цветами. Ей стало уютно рядом с этой незнакомой бабушкой, весело, как будто впереди ее ждет приключение, и Ева стала рассказывать ей про Платона. О, том, как она его любит и как горько он обидел ее когда-то.

Вдруг она спохватилась.

– А как вас зовут?

– Маб.

– Какое странное имя.

– Древнее. Вот тебя как зовут?

– Ева.

Она улыбнулась.

– Куда вы едете?

– В свой дом в деревне. Кони мои меня заждались, пора их гривы заплетать в косички. Да и внучка на сносях, без меня не справится. А ты куда?

Ева вздохнула, на лицо ее легла тень.

– На похороны крестной.

Маб замолчала. Было слышно, как стучат колеса, за стенкой плачет ребенок да щелкают спицы.

– Что такое смерть? Всего лишь переход. Река переходит в облако, облако изливается дождем в реку. А после дождя перекидывается с берега на берег радуга. И Паромщик перевозит с одного берега на другой странствующие души. Все идет по кругу.

Под легким покровом сумерек бежали луга. Белели мелкие цветы, которые, как грибы, росли семьями. В низинах лег туман. И Еве показалось, что за окном разливается море, отливающее флуоресцентными разводами, а над ним нависает желтое небо.

– Она звонила мне за час до смерти, а я не взяла трубку, – призналась Ева.

Маб вздохнула.

– Сейчас никому нет дела до живых, что уж говорить о покойниках? – Она махнула морщинистой рукой, черной от загара. – Тапочки в гроб положат, и на том спасибо.

– Почему тапочки? – растерялась Ева.

– Путь неблизкий. В Египте умершего умели собирать в дорогу. Клали в драгоценный саркофаг. Давали с собой золото и посуду. А зачем? – Маб взяла пищащего котенка, который запутался в клубке, и принялась снимать с него красную нить. – Чтобы покойник не прихватил с собой лишнего. Лишней плошки или человека. За смертью тянется шлейф проклятия. Проклятия, которому сто лет.

Ночью Еве снилось окно, из которого видно домик, утопающий в яблоневом цвету, красивый незнакомый мужчина с четками, намотанными вокруг запястья. И мальчик лет пяти с длинной белой челкой, доходящей до самых бровей, который переходил железнодорожный переезд. Поезд был совсем близко, и мальчик бросился бежать. Он так быстро бежал, что превратился сначала в тринадцатилетнего подростка, потом в юношу и, наконец, во взрослого человека, который растаял в воздухе, как сахар в бокале с чаем. Вроде бы в этом сне и не было ничего страшного, но Ева плакала. И черная от загара рука, морщинистая, но мягкая на ощупь, гладила ее по голове.

– Об чем ты плачешь?

Покойница лежала в гробу с обиженным лицом, словно говорила: «Как же так, я взяла и умерла, ведь даже не болела ничем». При жизни она была веселая, полнокровная, напористая. Когда появлялась, заполняла собой всю комнату. А теперь лежит в гробу маленькая, усохшая мумия. С черными волосами, перемешанными с серебряными нитями седины, и в белом струящемся платье.

– Как невеста, – всхлипнула незнакомая пожилая дама рядом и обняла Еву.

Ева стояла, как истукан, не зная, куда деть руки, чувствуя, как дама содрогается от рыданий, и думала, почему же она не может заплакать. Ведь Ева знала Людмилу с самого детства, и та не делала ей ничего плохого. И Еве было очень жаль, что Людмила умерла.

На кухне хлопотала мама и соседка. Мама Евы, Наталья Ивановна, высокая, статная, рыжеволосая, в черном газовом платке, обернутом повязкой вокруг головы, напоила Еву чаем. В вазе на столе лежали яблоки, одно наполовину гнилое. Бутерброд не лез в горло, Еве чудилось, что по квартире плавает сладковатый запах тлена. Мама и соседка шепотом обсуждали сына Людмилы, который отдыхал в санатории в Ессентуках. Сын сказал, что приедет не на похороны, а только к вечеру на поминки, потому что не смог поменять билеты.

– Да он просто не захотел, – возмущалась соседка. – Отпуск решил догулять, и денег жалко.

– Кто знает? – качала головой мама. – Сейчас лето, все куда-то едут,