Ратибор.

— Тогда дай слово.

Тишина стала такой плотной, что я слышала, как за стеной ветер шевелит сухую ткань у окна.

Ратибор смотрел на мать.

Она — на него.

И я вдруг поняла: это не спор о моём участии. Это старая война между двумя людьми, которые слишком давно спасали один дом разными способами. Он — запирая. Она — скрывая. И оба проиграли уже четырём женщинам.

— Я пойду, — сказала я.

Они оба повернулись ко мне.

Ратибор — резко.

Яромира — медленно.

— Нет, — сказал он.

— Да.

— Ты не понимаешь…

— Понимаю достаточно. Если не пойду, Черноречье получит повод. Если пойду, меня могут использовать. Или убить. Выбираю опасность, где я хотя бы буду смотреть.

— Это не выбор.

— Для женщины в вашем доме — почти роскошь.

Он смотрел на меня так, будто хотел встряхнуть. Или запереть. Или впервые сказать правду и не мог.

Яромира сказала:

— Умная речь. Посмотрим, хватит ли ума дожить до неё.

Она повернулась к Всеславе.

— Подготовить княгиню. Без лишних рук. Без чужих чаш. Всё через мои ключи.

Всеслава кивнула.

Ратибор посмотрел на мать.

— Если с ней что-то случится…

— С ней уже случилось, — перебила Яромира. — Её выдали за тебя.

И вышла.

Всеслава задержалась на пороге. На миг её взгляд скользнул к подоконнику, потом к печи. Она ничего не сказала, но я поняла: она снова что-то заметила. Или проверила.

Дверь закрылась.

Мы с Ратибором остались вдвоём.

Он подошёл так близко, что я почувствовала холод от его одежды.

— Ты зря решила, что смелость спасает.

— А молчание спасло первых четырёх?

Он чуть наклонился ко мне.

— Ты идёшь к огням не за ответами. Ты идёшь туда, где каждый будет ждать твоей ошибки.

— Тогда постараюсь ошибиться красиво.

— Милена.

Впервые он произнёс имя почти устало.

Не как приказ. Не как подозрение.

Как предупреждение.

— На пятую ночь не бери ничего из рук Святозара. Не оставайся одна с Велемудром. Не позволяй Ждану касаться раны.

Я замерла.

— Раны?

— Для крови.

Он отвернулся к двери.

— И не верь, если кто-то скажет, что огонь выбирает жертву сам.

— А кто выбирает?

Ратибор открыл дверь, но на пороге остановился.

— Люди.

И вышел.

Малуша вернулась почти сразу. Лицо у неё было белое.

— Вы пойдёте?

— Пойду.

Она села на лавку, будто ноги больше не держали.

— Все прежние тоже думали, что надо.

— Я не они.

— Они тоже так думали.

Мы замолчали.

Поздно вечером, когда Малуша уснула у двери, я подошла к окну. Снаружи было темно. Во дворе давно стихли голоса. Только факел у дальней стены горел неровно, и снег под ним казался рыжим.

На подоконнике, с внешней стороны, лежало что-то тёмное.

Я осторожно приоткрыла створку. В комнату ворвался холод.

На узком выступе лежал пучок чёрной травы, перевязанный красной нитью.

Трава была сухая, ломкая. Пахла землёй, дымом и чем-то горьким.

Я не знала этого растения.

Но тело Милены знало страх перед ним.

Малуша проснулась от скрипа.

— Госпожа?

Я закрыла окно и спрятала пучок в ладони.

— Что это?

Она подошла, увидела траву — и отшатнулась так резко, что ударилась спиной о лавку.

— Выбросьте.

— Что это?

— Чёрная сонница.

— Яд?

— Хуже.

— Малуша.

Она смотрела на пучок, как на мёртвую змею.

— Такую кладут тем, кого уже позвали за грань.

За стеной дальнего терема завыл волк.

Я сжала траву в пальцах.

До пятой ночи осталось три дня.

И, кажется, кто-то уже начал обряд без меня.

Глава 13 Воевода Каменный

Утром я спрятала чёрную сонницу туда же, где лежали береста Огнеславы и зубец гребня Рогнеды.

В щель за печью.

Плохое место для тайника, если искать будет Всеслава. Хорошее — если искать будет кто-то, кто думает, что женщина прячет страшное под подушкой.

Малуша смотрела, как я замазываю щель золой, и молчала. Слишком долго.

— Говори, — сказала я.

— Нельзя было её трогать.

— Уже поздно.

— Нельзя было оставлять.

— Ещё позднее.

Она прикусила губу.

— Если это знак смерти, его надо сжечь.

— А если это предупреждение, его надо изучить.

— Госпожа, вы всё хотите изучать. А некоторые вещи хотят изучить вас в ответ.

Я хотела ответить, но снаружи вдруг раздался крик.

Не женский.

Мужской. Хриплый. Короткий.

Потом ещё один.

Потом двор взорвался голосами.

Малуша бросилась к окну. Я поднялась следом и отодвинула ткань. Во дворе у тренировочного помоста столпились дружинники. Кто-то ругался. Кто-то звал Ждана. Двое мужчин тащили третьего под руки, и снег под его ногами быстро темнел.

Кровь.

Я поняла это раньше, чем успела подумать.

Тело само двинулось к двери.

— Нет, — сказала Малуша.

— Там человек истекает кровью.

— Там дружина.

— У крови нет сословия.

— У вас есть!

Я уже стучала в дверь.

— Открыть!

Караульный снаружи буркнул:

— Чего ещё?

— Во дворе раненый. Мне нужно выйти.

Он даже рассмеялся.

— Тебе? К дружинникам?

— Открывай, пока он не умер.

— Князь велел…

— Князь велел, чтобы я не умерла. Про остальных не уточнял.

Малуша схватила меня за рукав.

— Вас туда не пустят.

— Значит, будем идти, пока не остановят.

Засов снаружи не поднялся.

Я ударила ладонью по двери.

— Любомир! Если ты рядом и опять делаешь вид, что случайно проходил, сейчас самое время!

Тишина.

Потом послышался знакомый голос:

— Княгиня, вы пугающе быстро поняли мой способ жить.

— Открывай.

— Там кровь.

— Я заметила.

— Там мужчины.

— Они тоже заметили?

Любомир тихо усмехнулся. Засов поднялся.

— Я скажу, что не успел вас удержать.

— Скажи, что пытался. Это звучит правдоподобнее.

Мы вышли во двор.

Холод ударил в лицо, но запах крови был сильнее. Свежая кровь на морозе пахнет особенно резко — железом, солью, страхом. Дружинники расступались неохотно, с удивлением и раздражением. Женщина среди них была лишней. Княжья жена — ещё хуже.

На снегу лежал совсем молодой парень. Лет семнадцать. Может, восемнадцать. Лицо серое, губы сжаты, глаза широко открыты. На бедре — глубокая рана, рваная, грязная. Кровь толчками вытекала между пальцами мужчины, который пытался её зажать.

Рядом стоял Ждан. Он уже держал в руках железную полосу, которую слуга совал