моего запястья. Не грубо. Почти нежно. Но тело Милены вздрогнуло так, что он усмехнулся.

— Вот это осталось.

Я резко выдернула руку.

— Не трогайте меня.

Его лицо стало холодным.

— Ты забыла, кто держал тебя за руку, когда твой отец решил, что от тебя нет пользы?

— Напомните.

— Осторожнее, Милена.

Имя прозвучало как удавка.

— Я сказал Бориславу, что ты ещё пригодишься. Я убедил его отправить тебя сюда не в обозе пленниц, а княжьей женой.

— Какая щедрость.

— Ты жива благодаря мне.

— Странно. Все вокруг говорят так, будто я жива им назло.

Он улыбнулся.

— Вот это новое. И опасное.

— Для кого?

— Для тебя прежде всего.

Он шагнул ближе. Теперь я чувствовала запах вина, снега и дорогой кожи.

— Слушай внимательно. Ты здесь не для того, чтобы задавать вопросы. Не для того, чтобы лечить княжну. Не для того, чтобы копаться в мёртвых бабах Ратибора.

Я похолодела.

Он знает про вопросы.

Значит, слухи уже дошли.

— А для чего?

Святозар наклонился к моему уху.

— Для того, чтобы помнить долг.

— Перед Черноречьем?

— Перед кровью.

— Удобное слово, когда человека продают.

Пальцы его резко сжались на моём локте.

Больно.

Не до синяка — пока. Но достаточно, чтобы тело вспомнило.

Малуша дёрнулась, но я подняла свободную руку, останавливая её.

— Ты стала дерзкой, — прошептал Святозар. — Или слишком хорошо играешь.

— Может, я просто больше не боюсь.

Он усмехнулся.

— Боишься. Просто ещё не вспомнила, почему.

Я смотрела ему прямо в глаза.

И в этот момент за его плечом увидела Ратибора.

Князь стоял в конце коридора, в тени. Не двигался. Не вмешивался. Смотрел.

Святозар его не видел.

Ратибор видел всё: его руку на моём локте, моё лицо, Малушин страх.

Наши взгляды встретились.

Я не попросила помощи.

Не смогла.

Не захотела.

Святозар отпустил меня так резко, будто почувствовал чужое внимание кожей. Обернулся. Улыбка вернулась мгновенно.

— Княже.

Ратибор подошёл медленно.

— Ты заблудился?

— Родовая забота увела чуть дальше, чем следовало.

— Родовая забота в моём доме ходит с провожатым.

— Исправлюсь.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом Святозар поклонился — достаточно вежливо, чтобы не дать повода к ссоре, и достаточно неглубоко, чтобы показать: он не сломлен.

Уходя, он поравнялся со мной и сказал едва слышно:

— Ты ведь помнишь, что должна сделать до пятой ночи?

Я не ответила.

Он ушёл.

Ратибор остался.

Малуша стояла у стены, белая как снег.

Я медленно коснулась локтя. Там, где пальцы Святозара сжали кожу, уже ныло.

Ратибор посмотрел на мою руку.

— Что он сказал?

Я подняла глаза.

— Вы же слышали.

— Не всё.

— Тогда спросите у него.

— Я спрашиваю у тебя.

В его голосе не было мягкости. Но была странная сдержанность. Будто он удерживал не меня — себя.

Я вспомнила слова Святозара.

До пятой ночи.

Пятая ночь. Обряд. Срок, о котором Малуша ещё не рассказывала, но дом уже дышал им.

— Он сказал, чтобы я помнила кровь.

Ратибор внимательно смотрел на меня.

— И ты помнишь?

Я подумала о Милене. О её страхе. О чужих пальцах на подбородке. О дороге в Стужин. О том, что настоящая Милена, возможно, знала больше, чем успела сказать.

— Нет, — ответила я. — Но тело помнит.

Князь ничего не сказал.

Только повернулся к Малуше:

— В дальний терем. Сейчас.

— Да, княже.

Я пошла мимо него.

И уже почти у двери услышала его голос:

— Милена.

Я остановилась.

— До пятой ночи осталось три дня.

Я медленно обернулась.

Ратибор стоял в полутёмном коридоре, и впервые за всё время мне показалось: он не просто подозревает меня.

Он тоже чего-то ждёт.

И боится, что я вспомню слишком поздно.

Глава 12 Пятая ночь

До пятой ночи осталось три дня.

Слова Ратибора шли за мной до самого дальнего терема. Они скрипели под снегом, звенели в засове, когда дверь снова закрыли снаружи, и долго стояли в комнате холоднее любого ветра.

Три дня.

Не срок. Приговор с отсрочкой.

Малуша помогла мне снять верхнюю накидку, но руки у неё путались. Она всё время оглядывалась на дверь, будто Святозар мог пройти сквозь дерево. Или Ратибор. Или кто-то третий, кого она боялась ещё больше.

— Что такое пятая ночь? — спросила я.

Малуша замерла.

Вот и ответ.

— Госпожа…

— Не начинай.

— Я ещё ничего не сказала.

— У тебя лицо уже сказало.

Она села на край лавки и прижала к себе сложенную ткань, будто та могла защитить.

— Это обряд.

— Какой?

— Старый. Волчий. После свадьбы жена не сразу становится женой дома.

— Интересно. А что же я тогда сейчас?

Малуша опустила глаза.

— Между.

— Между чем?

— Между родом, где родились, и родом, куда отдали.

Слово «отдали» уже не резало. Я начала привыкать к тому, что в этом мире женщина постоянно переходила из чужих рук в чужие руки. Привычка была плохая. Опасная. Но без неё здесь, кажется, не выживали.

— И на пятую ночь меня окончательно признают Волчьим домом?

— Если огни примут.

Я посмотрела на неё.

— Огни?

— Пять огней ставят. Один — за род князя. Второй — за род жены. Третий — за землю. Четвёртый — за мёртвых. Пятый — за тех, кто ещё родится.

Хорошо звучит.

Слишком хорошо для обряда, после которого, по словам Малуши, жёны заболевали, исчезали и умирали.

— Что я должна делать?

— Стоять у огней. Дать кровь.

— Кровь?

— Немного, — поспешила она. — На ладони. Волхв режет. Потом вы пьёте из чаши. Князь тоже пьёт. Потом князь повязывает вам новый пояс.

— И всё?

— Ещё слова.

— Какие?

— Я не знаю. Женщин не пускают близко, если они не из рода.

— То есть меня, женщину, для которой всё это делают, тоже толком не посвящают?

— Вас приведут.

Я рассмеялась.

Коротко. Нервно.

— Как удобно. Не надо знать, куда идёшь. Главное — красиво стоять.

Малуша не улыбнулась.

— Первые тоже стояли.

Смех оборвался.

Я медленно повернулась к ней.

— Все четыре проходили этот обряд?

Она молчала.

— Малуша.

— Говорят, да.

— Что было потом?

Она вцепилась пальцами в ткань.

— Добрава после пятой