И, услышав мой зов, приди,

Протяни свою руку мне…

Две души — половинки одной

В этом мире тоскуют и ждут,

И не нужен никто другой,

Пока счастье свое найдут…

Сердце радостно, трепетно ждет…

Миг — и, кажется, вижу тебя!

Это счастья крутой поворот,

Слезы катятся, здравствуй, судьба!

Эти слова передавали тоску человека о своей половинке, которая где-то блуждает в мире и которую он трепетно ждет. А так как каждому хочется настоящей любви в жизни, то, когда я закончила петь, многие барышни достали платочки, чтобы промокнуть выступившие слезы. Я несколько удивленно пробежала взглядом по окружающим, и в тот же миг раздался шквал аплодисментов.

— Браво, браво, Ирина Александровна! Потрясающе! Вы действительно великий талант!!! Я непременно посоветую вас Его Сиятельству князю Яромиру! — поспешил отозваться первым герцог.

Алексей стоял чуть в стороне и был мрачен, как туча. Смотрел на меня таким взглядом, будто я уничтожила его в пух и прах. Нет, не что опять? Я не могу понять этого странного, изменчивого мужчину!!!

Когда я поднялась со стула, меня тут же окружила стайка барышень. Они взахлёб щебетали, перебивая друг друга, о том, как им понравилось моё пение. Кто-то восторженно хлопал в ладоши, кто-то пытался схватить меня за руку, а одна из девушек чуть ли не ластилась, уверяя, что давно не слышала ничего подобного.

Я стояла в центре этого вороньего круга, растерянная и слегка потрясённая. Неужели нет насмешек, косых взглядов или фырканья за спиной? Восхищение! Это чувство было настолько незнакомым и непривычным, что я даже не знала, как на него реагировать.

На какое-то мгновение растеряла весь сарказм и колкости. Впервые за долгое время почувствовала принятие. Словно я наконец-то оказалась на своём месте.

Вспомнилась одна история с Земли. Молодой, неприметный и откровенно непривлекательный парень попал на шоу талантов. Все ожидали фиаско, но, когда он запел, зал ахнул. Оперный баритон, от которого у всех побежали мурашки по коже, очаровал каждого. Он же, бедный, весь дрожал, как осиновый лист, и едва не уронил микрофон.

А потом завертелась великая слава — альбомы, уважение и абсолютная уверенность в себе. В нём обнаружился тот самый талант, который затмевает всё — и уродство, и страх, и комплексы, и осуждение.

Нет, я не питала иллюзий, будто сейчас стану новой примой местной сцены. Но если я хотя бы на мгновение избавлюсь от унижения, которым меня тут кормили по три раза в день, — это уже победа.

Князь Скоморохин тем временем, счастливый как школьник на новогоднем утреннике, объявил о начале танцев.

Музыка заиграла — лёгкая, с переборами и переливами. Все тут же зашептались, задвигались. Многие направились на поиски партнёрш, и меня наконец оставили в покое.

Скривилась. Танцы — точно не моя стихия. Особенно в этом теле. Особенно в этом корсете. И особенно на голодный желудок.

Буквально молилась, чтобы никто меня не пригласил. На лице изобразила вежливое безразличие. Как назло, именно в этот момент ко мне шагнул Алексей.

Он подошёл быстро, решительно, подхватил меня под руку так крепко, что у меня щёлкнуло в локте, и наклонился чуть ближе, чем позволяли приличия.

— Ирина, — произнёс он глухо, — мы уезжаем отсюда.

Я нахмурилась:

— С чего это вдруг? Мне здесь начало нравиться.

Он напрягся, как струна, губы сжались, голос стал твёрдым и холодным.

— Мы уезжаем. Нам нужно поговорить.

— А поговорить в карете не выйдет? — я посмотрела с вызовом. Брови Алексея дёрнулись вверх, а я добавила: — Потому что, когда я приеду домой, сразу лягу спать. И не вздумай потом меня тормошить. Если хочешь о чём-то поболтать — милости прошу, минут двадцать в дороге у тебя будет.

Он был явно недоволен и хотел что-то сказать, но я не дала.

— А я ведь предупреждала, — перебила я. — Предупреждала всеми силами, что я не покорная овца.

Поэтому Алексей сухо кивнул, махнул кому-то из слуг, и вскоре мы уже пробирались к выходу.

Я ещё успела оглянуться через плечо и заметить, как герцог Скоморохин с лёгким удивлением провожает нас взглядом. Ну да, приглашённая звезда покидает бал прямо в разгар веселья. Слава Богу, он был человеком понимающим, а не каким-то заносчивым самодуром, и не стал устраивать сцену из-за нашего ухода.

Мы сели в карету, и она покатила по мостовой. Алексей молчал. С очень хмурым лицом устроился напротив и не говорил ни слова.

Я уселась поудобнее, поправила меховую накидку и приготовилась слушать.

Минуты шли, а он продолжал сверлить меня странным взглядом — каким-то даже злобным. Или мне так кажется?

Я вздохнула и закрыла глаза. Ну вот, объявленное время пошло. У него осталось уже минут семнадцать.

Чего он медлит?

Глава 18. Что с ним происходит?

Карета качалась мягко, но настроение было далеко не таковым. Алексей сидел напротив, будто каменное изваяние с недовольным выражением на физиономии. Ну что ж, я давала ему двадцать минут. Не хочет воспользоваться последним шансом? Молчит, как партизан… Десять минут из двадцати уже прошло.

Наконец, когда я уже почти начала клевать носом от скуки, он заговорил:

— Ты вела себя вызывающе.

Я аж глаза распахнула и уставилась на него с непониманием. Приподняла бровь.

— Это как?

— Флиртовала с чужим мужчиной, с Антоном. Он обнимал тебя! Другие это видели. Как такое вообще возможно?

Я поджала губы, а Алексей почему-то отвел взгляд.

— Во-первых, я уже всё объяснила. И если мой жених мне не верит, то о чём мы вообще разговариваем? Во-вторых, я едва не упала в обморок, если ты не заметил. И молодой человек всего лишь меня поддержал. Или ты предпочёл бы, чтобы я с грохотом приложилась лбом об плитку?

— Ты могла держать дистанцию, — буркнул он, по-прежнему избегая взгляда. — И вообще, твоё поведение сегодня… оно перешло все границы!

— Перейти границы — это твой пафосный вызов невиновного человека на дуэль! — фыркнула я. — Будешь убивать аристократа, который спас от падения твою невесту?

— Не ерничай, — прикрикнул Алексей, а у меня рот открылся от удивления.

— Нет, ну я вообще не понимаю такого отношения! Вместо того, чтобы беспокоиться о девушке, которой стало дурно, ты решил изобразить какую-то несуществующую доблесть?

— Твоё двусмысленное поведение задело моё достоинство!

Я скривилась.

— Ах, вот в чём дело! То, что я приняла за ревность — это всего лишь гордыня? Ну да, конечно,