Мне никогда не было так интересно! И никто никогда не слушал меня по-настоящему! А ещё Ванечка познакомил меня с друзьями… тот, с мизинцем, его зовут Джорджи. В честь Джорджа Беркли.

А это кто?

Спрашивать неудобно как-то, в очередной раз демонстрировать недостаток образования.

— Имя не настоящее, конечно? — устало уточнил Карп Евстратович.

— Конечно. Но оно есть. Хотите узнать, как там всё устроено? Есть двенадцать мастеров. И у каждого — двенадцать подмастерьев.

— Не два?

— Нет, конечно. Дюжина. Это священное число. Но обычно из дюжины выделяют двоих-троих, которые получают право называться кандидатами в мастера. И если освободится место мастера, кто-то из них его и займёт.

— И кто определяет?

— Голосование мастеров. Общее собрание, и каждый из кандидатов выступает. Рассказывает о том, что сделал, что умеет, чем был полезен. И потом выступают остальные, отдавая голос за того или иного кандидата. У каждого подмастерья есть ученики.

— Дюжина.

— Сакральное число, — ответила Анечка.

А ведь она искренне верит во всю эту муть. И даже перестала растекаться мыслью по древу.

— А ниже?

— Ниже? Ниже послушники, но их число уже не ограничено. Каждый ученик сам ищет тех, кто может быть полезен общему делу. И отбирая кандидатов, наблюдает за ними. Порой они и сами не знают об этом, а порой, наоборот, знают и пытаются показать свою полезность.

— Ты была кем?

— Учеником.

— А если правду? — Карп Евстратович скрестил руки на груди.

— Ты мне не веришь, дядя? — с насмешечкой спросила она.

— Сомневаюсь, что Ученика допустили бы к серьёзным делам. Да и ты, как я понимаю, сумела раскрыть свои таланты в полной мере. Умная. Решительная. Амбициозная.

И с каждым словом её улыбка становилась шире.

— Готовая на всё… — у него получается говорить ровно, даже спокойно. И это действует. Анечка склонила голову и всё-таки кивнула, сказав:

— Подмастерье. И ты прав. Там меня оценили.

Надо же. Такая малявка, а продвинулась куда выше Ворона. И это заставляет напрячься. Ворон был мне понятен при всех своих завихрениях. С Вороном, говоря по правде, мы не слишком различались. А вот эту девицу я понять не мог.

— Сфера мира делится на двенадцать частей, — девица, кажется, сама увлеклась собственным рассказом, вот и рученькой взмахнула, оставив на невидимой стене когтистый след. — И каждый сегмент находится в руках одного мастера.

— А кто стоит над мастерами?

Карп Евстратович чуть щурился, точно ему было плохо видно. Но может, и вправду плохо. Я же наблюдал за девицей неотрывно. И не только я.

— С чего ты взял, дядя, что кто-то стоит над мастерами?

— Просто ответь.

— Не знаю, — её улыбка была легка и безмятежна, а пальцы продолжают поглаживать стену. Или не поглаживать, но прощупывать? В надежде найти слабое место. Очень надеюсь, что таковых нет. — Не сердись, некромант. Я всего-то пару месяцев, как стала подмастерьем. И то случайно, честно говоря. Предыдущий погиб. Место освободилось. И я сумела доказать, что достаточно полезна.

— Чем? — сухой краткий вопрос.

— А ты и вправду хочешь знать, дядя?

Не хочет. По лицу вижу, что не хочет, но и не отступит.

— Твоя воля. Почему бы и вправду… чем… тем, что давала информацию. Дядя Карп ведь любил свою дорогую племянницу, да? И радовался, когда она навещала его. Приносила пирожки, компот. Заботилась. И сама вызывалась помочь с бумагами. Их ведь всегда так много. Дядя Карп не любит писать, а у меня почерк такой красивый. И с машинкой я обращаюсь ловко. И мне совсем не сложно. Наоборот, я рада перепечатать вот ту бумажку, и эту. Или навести порядок на столе. Отнести документы в Архив. Переброситься парой слов с одним человеком, с другим. Я ведь своя. Меня знают. Любят. И хотят произвести впечатление, а потому буквально наперебой рассказывают всякие интересные истории.

Кажется, даже я услышал, как скрипят зубы Карпа Евстратовича.

Так, надеюсь, его в процессе беседы удар не хватит.

— Я оказалась очень полезна. И вам, и им. Ванечка был рад. Я хотела даже устроиться. Помните, дядюшка? Подходила к вам с просьбой принять меня, если не в секретарши, то хотя бы в машинистки. Но вы меня не приняли… почему, к слову?

— Юная барышня в мужском коллективе — источник постоянных раздоров.

— А… конечно. Я сама как-то об этом не подумала.

— Усадьба, — напомнил Шувалов.

— Усадьба… куда ты так торопишься, некромант? Хорошо ведь беседуем, — девица заложила руки за спину, покачнулась, перекатываясь с пятки на носок и обратно. Вот только взгляд её был прикован к людям — Я вон даже дядюшку отпустила. Смотри, ему много лучше. Кстати, та информация, дядя, очень помогала важным людям.

Карп Евстратович нервно дёрнул головой.

А я вспомнил тот наш разговор. И погибших агентов. И кажется, не только я. Чтоб… Николя мрачен, я не вижу, что он делает, но понимаю — делает.

Мразь.

Это я про Анечку.

И тот случай, когда понимаешь, что ей воздалось. Но всё одно не легче. Отец-то её не при делах, как и братец. Да и воздаяние не такое, чтоб совсем уж. Не выглядит она страдающей. Скорее наоборот, на губах вон улыбочка появилась, а левая рука легла на стену, точно девушка устала стоять и нашла опору. Вот только пальцы будто продавили воздух.

Или не будто?

Или всё-таки продавили? И пора эту беседу заканчивать.

— Усадьба… — нарочито медленно протянула Анечка. — Что ж тебе такого рассказать про усадьбу, чтобы интересно было, а?

Глава 10

Глава 10

Некоторые видные и влиятельные представители московских фабрикантов и заводчиков, находящиеся в данное время в Петербурге, негласно хлопочут о воспрещении московскому градоначальнику вмешиваться во внутренние распорядки московских фабрик и заводов. Г. г. фабриканты жалуются, что московский градоначальник в последнее время стал объезжать фабрики и заводы для контроля «вне границ своей компетенции», а также «принимает многочисленные депутации фабричных рабочих, жалующихся ему на притеснения со стороны фабричной администрации и просящих его вмешательства по вопросу об удовлетворении их экономических и иных требований».

Русский голос

— Нехорошо, — Мишка повёл плечами, и его тень, сидевшая на плечах, приподнялась, вытянула шею. Круглая голова её с выпуклыми глазами повернулась влево и вправо, будто принюхиваясь к чему-то. А следом над макушкой развернулись несуразно