взгляд — совершенно нормальный. Ни кровоизлияний, ни опухолей, ни отёка.

— Похоже на энцефалит? — словно у интерна спросил Иван Павлович.

— Нет, — ответил Березин.

— Вот и я не вижу, — честно ответил Петров. — Поэтому ищем не это.

Он взял тонкий зонд и начал осторожно исследовать место под точкой входа. Зонд входил легко, почти без сопротивления — там, где прошла игла — или то, чем сделали прокол, — ткань была повреждена, образовался микроскопический канал.

Петров вёл зонд медленно, миллиметр за миллиметром, отслеживая каждое движение. Глаза его были прищурены, дыхание замерло. Березин затаил дыхание рядом.

— Есть, — вдруг сказал Иван Павлович. — Смотрите.

Он указал на глубокий отдел мозга, туда, где зонд остановился. Березин наклонился, вглядываясь. Там, в серой массе, виднелось крошечное тёмное пятнышко — кровоизлияние размером с горошину.

— Что это? — спросил он шёпотом.

— Миндалевидное тело, — ответил Иван Павлович, и голос его дрогнул. — Оно самое.

Он выпрямился, посмотрел на Березина. В глазах его было такое выражение, словно он увидел призрака.

— Вы понимаете, Николай Иванович? — почти закричал Иван Павлович. — Миндалевидное тело отвечает за эмоции. Понимаете? За страх, за радость, за мимику. Если его разрушить или стимулировать определённым образом…

Он не договорил. Оба посмотрели на лицо Егора — застывшее в блаженной, спокойной улыбке.

— Вот почему они улыбаются, — тихо сказал Березин.

— Именно! Кто-то вводил иглу точно в это место. Может быть, с каким-то веществом. Может быть, просто разрушая ткань. Но результат один — перед смертью человек испытывал небывалое блаженство. И улыбался.

Березин побледнел так, что стал белее стен.

— Но это же… это же надо знать анатомию в совершенстве! — выдохнул он. — Это ж не каждый профессор с первого раза попадёт! А тут — девять раз подряд! Десять! С такой точностью…

— Вот именно, — жёстко сказал Иван Павлович. — Это делал не просто профессионал. Это делал человек, который знает мозг как свои пять пальцев. Хирург. Нейрохирург. Или патологоанатом с огромным опытом.

Он отложил инструменты, снял перчатки. Руки его дрожали — от напряжения, от открытия, от ужаса.

— Мы искали болезнь, Николай Иванович. А нашли… монстра. Хладнокровного, расчётливого, который убивает людей и дарит им перед смертью блаженство. Зачем? Почему?

Березин молчал. Он посмотрел на мозг, на точку в миндалевидном теле, и, кажется, только сейчас начал осознавать весь масштаб того, с чем они столкнулись.

— Что будем делать? — спросил он наконец.

Иван Павлович подошёл к умывальнику, долго мыл руки.

— Искать его, — сказал он, не оборачиваясь. — Искать человека, который способен на такое. Который знает анатомию так, как не знает никто в этом городе. И который имеет доступ к жертвам.

Он вытер руки, обернулся.

— И помните, Николай Иванович: этот человек — не сумасшедший старуха с ножом. Это не маньяк, который режет в подворотне. Это наш коллега. Врач. Может быть, даже очень уважаемый.

Березин вздрогнул.

— Постойте… Вы думаете…

— Я ничего не думаю, — перебил Петров. — Пока. Но теперь у нас есть нить. Очень тонкая, очень страшная. И мы обязаны по ней пойти, чего бы это ни стоило.

Глава 9

Иван Павлович долго мыл руки. Вода в эмалированном тазу быстро окрасилась в буро-розовый цвет, но он все тер и тер пальцы, словно пытался смыть не только кровь и формалин, но и само знание, только что открывшееся им. Березин стоял рядом, прислонившись к стене, и молчал. Оба тяжело дышали, хотя физической работы уже не было.

Наконец Иван Павлович вытер руки ветошью, бросил ее в угол и обернулся к коллеге. Тот выглядел так, будто постарел лет на десять за этот час — осунулся, побледнел, под глазами залегли глубокие тени.

— Николай Иванович, — голос Петрова звучал устало, но твердо. — Нам нужно поговорить.

— О чем? — Березин поднял на него глаза, и в них читалась растерянность человека, которого только что выбросили из привычной картины мира.

— О Замятине. О Родионе Алексеевиче.

Березин вздрогнул, выпрямился.

— Иван Павлович, вы что… вы думаете?.. Нет, это невозможно. Вы просто не знаете его. Родион Алексеевич — это… это легенда. Если бы не он, я бы, наверное, не стал врачом.

— Вот и расскажите мне о нем, — попросил Иван Павлович, присаживаясь на табурет у стены. — Расскажите все, что знаете. Кто он, откуда, чем живет. Я хочу понять.

Березин помялся, но сел напротив, на перевернутый ящик из-под инструментов. Задумался, собираясь с мыслями.

— Родион Алексеевич Замятин, — начал он негромко, словно боялся, что стены морга услышат и передадут его слова. — Ему сейчас за семьдесят, точно никто не знает. Родился еще при Александре Втором, в крепостное право, можно сказать. Из мещан, сам пробивался. Учился в Московском университете, блестяще окончил, мог в столице остаться, но поехал в земство. Говорил: «Там, где нужнее».

Иван Павлович слушал внимательно, не перебивая.

— Он тридцать лет проработал в нашей земской больнице, — продолжал Березин, и голос его теплел, когда он говорил об учителе. — Хирург от Бога. В японскую войну ушел добровольцем, в полевом госпитале работал — сутками не спал, руки не опускал. Говорят, за одну ночь до сорока операций делал. Ампутации, трепанации, все что угодно. Оттуда вернулся с медалями, но сам о них никогда не рассказывал. Скромный был, всегда говорил: «Я делал свое дело».

Иван Павлович кивнул, отметив про себя: «трепанации». То есть с черепами работать умеет, и давно.

— А после войны снова в земстве, — продолжал Березин. — Я к нему пришел молодым фельдшером, ничего не умел. Он меня всему научил. Знаете, как он учил? Не тыкал носом, не ругал, а просто показывал. Говорил: «Смотри, Николай. Запоминай. Руки должны помнить, голова — понимать, а сердце — чувствовать, когда больно, а когда просто страшно».

Он замолчал, глядя куда-то в сторону, словно видел сейчас не сырой подвал морга, а светлую операционную прошлого.

— Он гениальный диагност, Иван Павлович. Я такого больше не встречал. Бывало, привезут больного — все руками разводят, а он посмотрит, послушает, спросит о чем-то — и говорит: «У него то-то и то-то». И всегда в точку. Сотни жизней спас, если не тысячи. К нему приезжали из других губерний, из Петрограда даже. Просили перебраться в столицу