него, для себя. — Карты — чтобы сузить круг. Камертон — чтобы назвать «металл» по имени. И — ваш кабинет, потому что вещи слышат там лучше, чем здесь. Я не буду «искать» руками. Я дам направление.

Он кивнул коротко. Сел, как солдат: ровно, не касаясь спинки стула. Я выложила тряпицу, колоду, вдохнула.

Три карты — «ситуация сейчас». В центре лег Император — мужчина на троне, каменные горы за спиной, четыре угла — как печать и порядок. В моей колоде у Императора на подлокотниках вырезаны головы баранов. Красное, железо, Аркан — «структура» и «отец». «Сидит тяжело на четырех ногах».

— Император, — сказала я. — Это… — я смотрела ему прямо в глаза, — не про власть. Про мебель. Про «тяжелое и четырехугольное». Перстень не украли. Он «под властью». Под чем-то, что «сидит» и «давит». Четыре угла. Бараньи головы… — я на секунду задумалась. — У вас в кабинете есть кресло с резными подлокотниками? Или стол с четырьмя резными углами?

Он дернул подбородком, и впервые на его лице мелькнуло чистое удивление.

— Кресло, — сухо сказал он. — Старое. С подлокотниками в виде бараньих голов. Досталось от деда. Сидит тяжело — как вы выразились.

— Тогда в кабинет, — сказала я, уже поднимаясь. — Порог у вас — «мёртвый». Я настрою «живую» тишину. Камертон услышит металл, если он рядом. Вы сами дотронетесь. Я — не трону.

Он хмыкнул.

— Вы любите объяснять.

— Вы — любите понимать, — ответила я. — Договорились.

Коридоры Академии после дождя пахли мокрым камнем и чернилами. В кабинете Кранца все было таким, каким я и ожидала: тяжелый дубовый стол с четырьмя резными углами; по краям — орлы, клювы книзу; стеллажи, съеденные временем; чаша песка под свечой; кресло — массивное, с подлокотниками-баранами. На подоконнике — сургуч, ленточки, камешек для печати. Все — как в книге «Власть и порядок».

— Без фокусов, — предупредил он.

— Без, — ответила я. — Только порог.

Я провела на полу мелом миниатюрный узор Элары — тонкий завиток на стыке линий, штрих-акцент, — прямо под креслом. Это не ловушка — настройка фона: в такой «живой тишине» звук не прячется, а звучит на своей частоте. Камертон положила на ладонь, едва коснулась зубцом кромки кресла. В комнате стало чуть тише — как перед снегом. Я кивнула на кресло.

— Сядьте. И вспомните движение. Где вы сняли перстень в последний раз. Что сделали рукой.

Он сел, неуклюже устроившись, будто кресло вдруг стало чужим. Закрыл глаза на секунду, потом раскрывал ящики мысленно: сургуч, ленточки, записная книжка… Рука привычно пошла по подлокотнику, туда, где дерево отполировано многими годами. На миг камертон дрогнул у меня в ладони, как будто отозвался тонкий, едва слышный «дзынь». Не звук — тень. С правой стороны.

— Здесь, — тихо сказала я. — Правый баран. Рог.

Кранц нахмурился, провел рукой по резьбе. Дерево было монолитным, но у самого основания, там, где завиток рога закручивался внутрь, я заметила микроскопическую щель. Не щель — шов: когда-то мастер выклеил рог из двух частей. Если туда что-то упало…

— Нож, — коротко бросил Кранц. Я подала ему тонкий переплетный нож со стола. Он аккуратно, с уважением к дереву, поддел шов. Выдвинулся крошечный лючок — настолько искусно подогнанный, что без «песни» его не заметишь. Внутри, на самом дне — как будто и ждал — лежал перстень. Желтое золото, на печати — орел с двумя головами, старый, с мягкой патиной.

Он молча взял его. Долго держал в пальцах. На лице его за эти секунды случилось то, что редко видишь у людей мира формул: облегчение без слов, словно он вернул не вещь — границу. Потом он просто сказал:

— Благодарю.

— Зачем как, — ответила я по привычке. — Император подсказал. Камертон — назвал. Дальше — ваша рука.

Он вернул лючок на место, провел ладонью по резьбе. Вздохнул — тихо, не для меня. Потом оглядел комнату уже иначе — не как командир, как хозяин.

— Сколько с меня? — спросил сухо. Так, как задают вопрос о налоге, чтобы ни в чем не быть должным.

Я подумала. Деньги мне не были лишними — подписок становилось больше, но и расходников тоже. Но у меня было другое, ценнее монет.

— Час приборного времени в Лаборатории Три — по пятницам, — сказала я. — И ваше имя под моим протоколом, когда я пройду серию.

Он посмотрел пристально, потом усмехнулся краешком губ.

— Дорого берете, мадемуазель фон Эльбринг.

— По расписанию — дешевле, — ответила я.

— Хорошо, — сказал он. — Час — будет. Подпись — если не подсовываете «скрипку» вместо формулы.

— Не подсовываю, — сказала я. — Я пишу ноты.

Он чуть качнул головой — жестом, похожим на поклон, если бы он умел кланяться. На пороге задержался.

— И еще, — добавил он не своим привычным тоном, — у вас тут… — он поискал слово, — странно. Но — работает. Передайте своей… — он покосился на теплицу, — коллеге-растению, что розмарин рядом с шалфеем стоять не будет.

— Уже передали, — улыбнулась я. — Она вас услышала.

К вечеру Арканум уже впитывал историю, как влажная бумага переедает чернила. Я подлавливала отголоски у пекарни и в очереди у копировальной: «…говорят, Кранц что-то у нее нашел…», «…у этой лавки — странно, но работает…», «…не как гадалка — любит графики, представь себе». Роберт Кросс при встрече поднял брови:

— До ушей дошло. Честно: я думал, Кранц скорее проглотит перстень, чем попросит.

— Не попросил, — поправила я. — Предложил сделку.

— Для него это и есть просьба, — усмехнулся Роберт.

Эмиль принес чай и, пытаясь казаться равнодушным, спросил:

— Это правда, что Император — про кресло?

— Император, — сказала я, — про порядок. Про «сидит на четырех». Иногда — кресло. Иногда — «упрись, и не упади». С картами просто: они дают образ, а мы делаем шаг. Зачем — чтобы не бегать кругами. Как — чтобы не врать себе.

— Записать? — серьезно спросил он, уже потянувшись к тетради.

— Напиши лучше: «Император — проверь углы», — предложила я. — Это сработает чаще.

К ночи в «Тихом Корне» было тихо и тепло. Камертон стоял на стойке, как всегда, и держал фон. Подписчики на неделю были