нахмурив брови, и тяжело смотрел на людей, выставленных напоказ.

— Не видал такого раньше, Макар? — тихо спросил Анвар.

— Не доводилось, — глухо отозвался тот.

Они медленно двинулись вдоль помостов. Анвар остановился у пленника со славянскими чертами лица, заросшего до такой степени, что и возраста не угадать.

— Ты кто? Русский? — обратился к нему Анвар.

— Абрамов Третьяк, — нехотя, с хрипотцой ответил невольник. — Торговый человек из Астрахани.

— Как же ты здесь очутился? — подал голос Макар.

— Доля такая. Шёл с товаром, налетели пираты. Товар пропал, меня — в ярмо.

— Давно маешься?

— Месяцев шесть, почитай, — вздохнул Третьяк так, что стало ясно: каждый день из этих шести был вечностью.

— Что угодно господам? — тут же подлетел продавец. — Отменный раб, молодой, сильный!

— Почём просишь? — спросил Анвар.

— Всего-то сто золотых.

— Сколь-ко? — глаза Макара полезли на лоб.

— Не горячись, Макар, — осадил его Анвар. — Запрос — не цена. Торг уместен.

— А умеешь что? — вполголоса спросил Макар у Третьяка.

— Грамоте разумею. И по-османски говорю.

— Торговля, значит, своя была?

— На восемь тысяч добра вёз. Кровных, своих. Долгов никому не оставил, и то ладно.

— Семья, выходит, есть?

— Нет, не женился. Семья — это мать с сестрой. Слышь, люди добрые… Черкните словечко родным: мол, жив их Третьяк, не сгинул. Матушка моя, Евдокия Абрамова, на Второй ремесленной в Астрахани живёт. Отца, царствие небесное, схоронили уже.

— Говоришь, по-османски разумеешь? — уточнил Анвар.

— Разумею. Не шибко гладко, но понимаю и говорю. Татарский знаю, они схожи.

— Эй, православные, — донесся тихий, полный отчаяния голос от соседнего пленника со шрамом на щеке, — и меня не обойдите взглядом.

— Ты чей будешь?

— Аглай я, из Казани. По-татарски и по-османски ведаю. — Он перешел на шёпот: — Только нрав у меня дурной. Чую, либо прибьют меня тут, либо на галеры сплавят. Месяц уже тут гнию.

— А делать что обучен?

— А что прикажете, то и сработаю. Клянусь жизнью: выручите — вашим буду навек. Сирота я, мне терять нечего, кроме цепей этих. — Аглай сверкнул глазами в сторону толстого охранника. — Вон того борова, если что, хоть удавлю напоследок.

К ним, потирая руки, уже спешил обратно торговец, закончивший дела с другим покупателем:

— Ну как, уважаемые, надумали?

— Товар может и неплохой, да больно хлопотный. Вон на того рожу взглянешь — и дурно делается, одно слово — висельник. Триста франков бумажных за двоих.

— Нет, господин. Восемьдесят золотых — крайняя цена, — твёрдо сказал торговец.

— И ты, и я знаем: ты не продашь их и за двадцать золотых. У тебя же заберут рабов на галеры и дадут по четыре монеты за голову. А триста бумажных — даже по курсу один к четырём это почти сто золотых.

Торговец задумался.

— Нет! — отрезал он, но тут же замялся: — Хотя подождите… Я спрошу у хозяина.

Он удалился, оставив Анвара с Макаром.

Третьяк и Аглай замерли в напряжённом ожидании.

— Пятьсот франков бумагой, и рабы ваши. — Заявил он. Ударили по рукам.

— Олесь присмотри за ними.

— Думаешь использовать в деле? — спросил Макар Анвара когда они сидели после ужина.

— С Третьяком понятно, а вот Аглай.

В комнату вошли отмытые и обихоженные Третьяк с Аглаем. В простых шароварах и рубахах.

— С тобой, Третьяк, всё понятно. Позже скажу тебе, каким делом заниматься будешь. Иди. Когда Третьяк вышел, Анвар посмотрел на Аглая.

— Теперь, Аглай, расскажи мне всё о себе, без утайки, как на духу. От этого зависит, какое дело тебе доверить. Или поедешь в Россию с Макаром Ивановичем.

История жизни Аглая была проста и незатейлива. Сирота казанская. Родителей не знает, рос у тётки. В семь лет сбежал от неё и бродяжничал. Прибился к воровской шайке и перебивался как мог. И голодал, и бедствовал, пока не подрос. В четырнадцать не сошёлся характерами с главарем. Лицо Аглая исказила злая гримаса.

— Измывался сильно надо мной. — Прошептал Аглай. — В общем, зарезал я его ночью и сбежал. Это от него на память. — Указал он на шрам. Пристал к плотогонам. Пять лет с ними по Волге плавал, а потом потянуло меня в дальние края. Нанялся матросом на фелюгу, а потом пересел на малую шхуну. Как-то захватили османскую фелюгу. Ну и сбросились с дружками, выкупили её. Отремонтировали и ходили на моей «Ласточке». Год назад нарвались на османа, а он не один оказался, ещё два судна османских подошли. Сбили нам мачты, ну и взяли в оборот. Из двадцати четырёх человек команды шесть человек осталось, взяли в плен и продали на Кафре. Ну и помотался, пока в Александрию попал. Я хороший моряк, господин Анвар. Всё побережье знаю. Пути контрабандистов и иные тропки знаю. В торговом деле контрабанда хорошее подспорье. Верьте мне, господин Анвар.

— Да я-то тебе верю, Аглай, только сдаётся мне, что в скором времени потянет тебя на вольные хлебы или ещё какая блажь в твою буйну голову взбредёт. У меня дело серьёзное и требует полного доверия. Верность дорогого стоит.

Весь разговор Макар сидел молча и пристально рассматривал Аглая.

— Это вы правильно сказали, — вздохнул Аглай. — И не одним днём проверяется. Верить мне с одних слов моих не станете?

— Верно мыслишь. Так как с тобой поступить? С Макаром Ивановичем домой поедешь? — спросил Анвар.

— А чего там делать без дела? Поручите любое, а там поглядите, кто я и на что годен буду.

— Хорошо… Подумаю. — Задумчиво потянул Анвар.

Глава 14

Петербург. Ресторация Бушуева.

В закрытом малом зале я принимал прусского посла графа фон Швелера, фон Кляйна и Отто фон Бисмарка. Стол ломился от яств — не чета официальным фуршетам у государя, здесь всё было иначе, по-домашнему щедро, с размахом. Осетрина и белорыбица, уха, настоянная на дичи, мясная нарезка, солёные грузди и рыжики, мочёная брусника — всего и не перечесть. Три подачи сменяли одна другую. Вино лилось рекой, десерт поражал изыском. Я заказал всё лучшее, что было в ресторации, и хозяин, Иван Бушуев, то и дело заглядывал в зал, лично осведомляясь о моём удовольствии. Чутьё подсказывало мне, что он