— Дрянь, — согласился я.

Корявый сидел и дышал. Я ждал, привалившись к столбу крыльца. Через минуту он вздохнул — длинно, глубоко, до конца. Первый раз за всё время, что я его видел, выдох прошёл без свиста. Не полностью чистый — хрип остался, но свист ушёл на треть, как будто кто-то снял с трубы тряпку.

Старик замер и прислушался к собственной груди, как к незнакомому инструменту. Лицо его не изменилось — те же морщины, та же угрюмость. Но глаза чуть сузились, и рот приоткрылся, впуская воздух без усилия.

— Хм.

Не «спасибо», не «помогло» — просто «хм». Звук человека, который давно перестал верить в лекарства и вдруг обнаружил, что дышит.

Он сидел молча ещё минуту. Я собирался уходить, когда он заговорил — не обо мне, не о склянке.

— Наро тоже кашлял последний год-два. Думал, никто не слышит… По ночам хрипел, вот как я сейчас. Утром выходит и ни слова. Спину ровно держит, руки не дрожат. Только раз я кровь увидал на рубахе, когда бельё вешал. Яркую, свежую. Он заметил, что я гляжу и ничего не сказал — снял рубаху и в дом унёс.

— Перед смертью три дня не выходил — варил что-то. Дым из щели тёк — горький, сладковатый. Не травяной дым, не как от Мха, а другой. Я думал, себя лечит, наконец-то. А потом Кирена постучала, а он уж холодный лежал. Горшок рядом на полу, расколотый, и половина жижи на досках.

Пауза. Старик повернул склянку в руках.

— Не успел допить.

— Чем пахло? — спросил я. — Дым. Точнее можешь?

Корявый пожевал губами. Покрутил головой.

— Прокисший мёд, что ли. И ещё чего-то… Белое. Не знаю, как сказать. Как когда белые цветки мнёшь — помнишь, на лугу растут, мелкие такие? А я их ни разу тут не видал, в Подлеске. Только у Наро в руках раз или два.

Я кивнул, попрощался и ушёл.

Белые цветки, горько-сладкий запах. Наро варил Тысячелистник для себя, но кровяной Мор убил его быстрее, чем он успел допить.

Или не Мор — может, сердце. Может, тот же диагноз, что у мальчишки, чьё тело я занимал. Больная мышца, которую Тысячелистник держал на плаву, а когда цветок кончился или когда болезнь рванула быстрее…

Параллель стояла перед глазами, как стена.

У хижины Брана пахло мыльнянкой и свежей золой. Кто-то подметал двор с утра: следы метлы на утоптанной земле — аккуратные, ровные. Бран приводил в порядок всё, до чего дотягивались руки.

Дверь открылась раньше, чем я постучал. Горт стоял в проёме, ухмыляясь.

— Слыхал, как идёте. Шаги у вас, лекарь, тяжёлые, будто мешок тащите.

— Ноги длинные, — буркнул я и вошёл.

Алли полулежала, подпёртая свёрнутым одеялом. Бран соорудил подобие валика — грубо, но работало: спина приподнята, голова выше груди. Женщина, которая неделю назад лежала пластом с парализованной диафрагмой, теперь смотрела на дверь с выражением сосредоточенного нетерпения.

Глаза ясные. Левая рука лежала на животе — пальцы перебирали край одеяла рефлекторно, как перебирают чётки. Правая неподвижна. Алли косилась на неё с досадой, как на упрямого ребёнка, который не слушается.

— Ну наконец-то, — сказала она вместо приветствия. Голос хриплый, но связки работали увереннее, чем вчера. — Горт, выйди.

Мальчишка открыл рот, чтобы возразить, но поймал взгляд матери и вышел. Дверь закрылась мягко.

Я присел на стул. Взял левую руку — хват слабый, но есть. Все пять пальцев — сгибание, разгибание. Большой и указательный работают почти нормально. Правая: мизинец и безымянный висят, как чужие. Средний, указательный, большой — вялый отклик, пальцы двигаются, но через силу.

— Завтра попробуешь сесть с опорой. Бран подержит за плечи.

— Сама справлюсь.

— С опорой, — повторил я.

Она сжала губы. Не спорила.

— Слушай, лекарь. — Алли чуть подвинулась на валике, устраиваясь удобнее. Лицо серьёзное, сосредоточенное, морщина между бровями залегла глубже. — Ты всё про меня спрашиваешь — что болит, где колет. А я тебя спросить хочу.

— Спрашивай.

— Ты Наро дом занял. Его инструмент, его грядки, его пластины. Ты его знал?

— Нет. Пришёл, когда он уже умер.

— Тогда зачем тебе всё это?

Вопрос, который рано или поздно задаёт каждый пациент. Не «чем меня лечишь», а «зачем тебе моё здоровье».

— Затем, что без лекаря деревня вымрет, и я вместе с ней.

Алли долго смотрела на меня, потом кивнула — не поверила, а просто приняла.

— Ладно. Чего спросить-то хотел? Я ж вижу, ты не просто так пришёл, без склянки.

Я убрал руки с колен. Выпрямился на стуле.

— Ты знала Наро довольно долго. Что он выращивал?

— Выращивал? — она усмехнулась, и в усмешке этой было столько всего, что на рассказ хватило бы до утра. — Да всё подряд. Мох, понятно. Травку жёлтую на крыше сушил, пыльцу кисточкой собирал — ну, ты видал, небось. Корнявку для каши. Синюху не трогал — говорил, она сама знает, где расти.

Пауза. Она облизнула губы, сглотнула. Горло ещё саднило.

— Ещё за стену ходил к востоку по ночам, один.

— Зачем?

— А кто ж его знает. Бран раза два спрашивал, Наро рукой махнёт: «Не твоё, мол, дело, мужик. Иди спи». Бран и шёл. Наро-то с характером был — переспорить его, легче дуб с корнем выдернуть.

— Что приносил?

— Ничего. То есть ничего такого, что видно — руки в земле. Пахло от него странно после этих ходок — не как от Мха, не как от Горького Листа, а по-другому.

— Как?

Алли прикрыла глаза. Лоб собрался в складки. Она вспоминала не слово, а ощущение, запах, который нужно вытянуть из тридцатилетней давности.

— Горько, но сладко-горько — как мёд, который скис. И ещё… ну, чуток так, белым. Не знаю, как объяснить. Вот бывает, цветок нюхаешь и чувствуешь, белый он — не по цвету, а по запаху.

Она открыла глаза и посмотрела на мои руки, замершие на коленях.

— Я раз спросила, чего носишь. Он показал горсть сухих цветков — белые, мелкие, как кисточки. Я таких не видала ни в лесу, ни на огороде, ни у караванщиков. Хрупкие, между пальцев крошатся.

Тысячелистник. Белые кисточки. Горько-сладкий запах. Пластина номер девять. Пластина номер двадцать. «Капризный, как ребёнок. Но ежели расцветёт…»

— Где они росли?

— Далеко ли не скажу, не водил меня. За стеной, к востоку, мимо пня. Дальше. — Она замолчала на секунду, подбирая слова. Глаза полузакрытые, голос начал плыть — ей ещё трудно говорить долго. — Один раз сказал… Давно, лет десять назад. Бран болел — жар третий день, а Наро отвар варил и между