и монсеньор Руссло сошел по ступеням изумительного временного алтаря – его соорудили стараниями госпожи де Кондамен у дверей ее маленького особняка, – все с удивлением отметили, как нарочито резко он повернулся спиной к аббату Фожа.

– У них случилась размолвка? – спросила госпожа Ругон со своего места у окна гостиной.

– Неужели вы еще не слышали? – делано изумилась сидевшая рядом госпожа Палок. – Все только о том и говорят со вчерашнего дня. Аббат Фениль снова в фаворе.

За спинами дам раздался смех. Это был господин де Кондамен – он сбежал из дома, заявив, что там все «пропахло церковью».

– Ну что вы, милые дамы, какая же это размолвка? Наш епископ подобен флюгеру, а господа Фожа и Фениль выступают в роли ветров: стоит одному подуть, и святой отец меняет положение! Сегодня один, завтра другой, они уже раз десять ссорились и мирились. Дня через три Фожа будет прощен и обласкан.

– Вряд ли, – откликнулась госпожа Палок, – на сей раз все очень серьезно… Говорят, аббат Фожа навлек на монсеньора ужасные неприятности своими прошлыми проповедями, которые рассердили Рим. Детали мне неизвестны, но наш епископ якобы получил из Рима послания с предостережениями… Утверждают, будто Фожа – агент влияния.

– Кто именно утверждает? – поинтересовалась госпожа Ругон, провожая глазами процессию, втягивавшуюся в улицу Банн.

– Не припомню… – с притворным равнодушием ответила жена судьи и удалилась, заявив, что из соседнего окна вид лучше.

Де Кондамен занял ее место и зашептал на ухо госпоже Ругон:

– Я дважды видел, как эта Палок входила к аббату Фенилю; она что-то затевает… Аббат Фожа явно наступил гадюке на хвост, и теперь она пытается укусить в ответ… Не будь эта дама так уродлива, я бы, пожалуй, оказал ей услугу и предупредил, что ее мужу никогда не быть председателем.

– Не понимаю почему… – с наивным видом пробормотала старая дама, рассмешив господина де Кондамена.

Два последних жандарма, сопровождавших процессию, исчезли за углом проспекта Совер, и в комнате появились гости госпожи Ругон, чтобы поговорить об обходительности монсеньора и обсудить новые хоругви конгрегации. Особо были отмечены девицы из приюта Пресвятой Девы. Дамы трещали без умолку, всячески расхваливая аббата Фожа.

– Да он просто святой… – Госпожа Палок многозначительно ухмыльнулась севшему рядом де Кондамену. – Я не хотела огорчать мать… но в последнее время ходит много гадких сплетен об аббате Фожа и госпоже Муре, и они больно ранят слух монсеньора.

– Госпожа Муре – прелестная женщина, – ответил ее собеседник, – ей сорок, но она все еще весьма… привлекательна.

– Да-да, она сама прелесть! – буркнула в ответ позеленевшая от злости госпожа Палок.

– Исключительно прелестна… – подтвердил главный лесничий. – И находится в возрасте великих страстей и небесных блаженств… Женщины по непонятной для меня причине неверно судят друг о друге.

Он покинул гостиную, по-детски радуясь гневу госпожи Палок.

Весь город с неослабным вниманием следил, как аббат Фожа и аббат Фениль сражаются за благосклонное внимание епископа Руссло. Их схватка напоминала нескончаемый поединок ключниц, оспаривающих друг у дружки сердце старого хозяина. Епископ хитро улыбался, довольный, что между двумя противниками установилось пусть шаткое, но равновесие. Он стравливал их и ради собственного спокойствия благосклонно принимал услуги сильнейшей из сторон. К кривотолкам о своих фаворитах прелат относился благодушно, зная, что с них станется обвинить друг друга даже в убийстве.

Оставаясь наедине со своим секретарем аббатом Сюреном, епископ позволял себе пооткровенничать.

– Понимаешь, дитя мое, оба эти господина ужасны, но Париж возьмет верх над Римом… Скорее всего… Так пусть пожирают друг друга. А мы будем смотреть со стороны… Прочти-ка мне третью оду Горация – кажется, мой перевод неточен.

Во вторник после церемонии выдалась прекрасная погода; в садах Растуаля и супрефектуры, где под деревьями собрались многочисленные гости, звучал веселый смех, а во владениях Муре аббат Фожа, как всегда, читал молитвенник, прохаживаясь вдоль высоких самшитов. Он уже несколько дней не отпирал калитку, словно заигрывая с соседями: прятался, чтобы его добивались. Возможно, он почувствовал легкое охлаждение с их стороны; причиной стали недавняя размолвка с епископом и мерзкие слухи, которые распространяли его враги.

Около пяти, когда солнце уже катилось в закат, аббат Сюрен предложил девицам Растуаль партию в волан – он слыл мастером этой игры. Хотя Анжелина и Орели были не слишком молоды – почти достигли тридцатилетия, – они обожали всяческие детские развлечения, а их мать, если бы решилась бросить вызов приличиям, до сих пор одевала бы «девочек» в короткие платьица. Когда горничная принесла ракетки, аббату Сюрену, обводившему взглядом сад, освещенный последними лучами дневного светила, пришла в голову идея, восторженно одобренная девушками.

– Что, если нам сыграть в тупике Шевийотт, там густая тень от каштанов и побегать есть где.

Они вышли за калитку, и затеялась увлекательнейшая партия. Начинали барышни, и Анжелина промахнулась первой. Заменивший ее аббат Сюрен управлялся с ракеткой как истинный профессионал, ловко и сноровисто. Он подоткнул сутану под кушак и, прыгая вперед, назад и вбок, подхватывал волан у самой земли, отбивал на лету и наносил удары так, словно это был мяч; волан выписывал изящные траектории, рассчитанные с безупречным мастерством. Сюрен, как правило, отдавал предпочтение слабым игрокам, зная, что на их фоне будет выглядеть гроссмейстером. Орели очень неплохо владела ракеткой: отбивая волан, она всякий раз вскрикивала по-птичьи, а если попадала аббату по носу, то заливчато хохотала. Когда он отбивал слишком сильно, девушка прыгала назад, громко шурша юбками. В конце концов волан запутался у нее в волосах и Орели едва не опрокинулась на спину, что еще сильнее развеселило всех троих. Анжелина заняла место сестры, и аббат Фожа, отрываясь от молитвенника, мог созерцать полет волана, подобного огромной белой бабочке.

– Господин аббат, вы в саду? – крикнула девушка и постучала по калитке. – К вам залетел наш волан.

Фожа подобрал летучий снаряд, упавший к его ногам, и решился отпереть дверку.

– Спасибо и простите за беспокойство, господин кюре! – сказала Орели, взяв у него волан. – На такое способна только Анжелина… Вчера за нами наблюдал папа, и она так сильно попала ему воланом по уху, что он до утра ничего не слышал.

Раздался еще один взрыв хохота. По-девичьи разрумянившийся аббат Сюрен изящно промокнул лоб тонким платочком, убрал пряди белокурых волос за уши и принялся, сверкая глазами, обмахиваться ракеткой, как веером. Аббат так увлекся игрой, что даже не поправил съехавший на сторону воротничок.

– Господин кюре, – позвал он, став в позицию, – приглашаем вас на роль судьи!

Фожа сунул молитвенник под мышку, покровительственно улыбнулся и вышел