никогда не представлялся, но Виктор зовёт его Тесей.

— Тесей? — Горохов удивлён. Он не может вспомнить, называл ли ему Валера имя второго «сына». — Что за Тесей?

— Не знаю. Имя такое, наверное.

— Имя… И этот Тесей всегда молчит?

— Да, но разбирается во всём не хуже Виктора.

— Во всём — это в чём?

— В генетике, структурах белка. Да и в оборудовании тоже.

— Ясно. А ты помогал доктору Рахиму? Сколько по времени и что делал?

— Они… ну, Виктор дал нам старый конструкт, мы улучшали… — доктор запнулся.

— Ну, давай-давай… Кого улучшали? Бота? Какого?

— Даргов, — нехотя произнёс молодой доктор.

«Знает, мерзавец, что это не очень-то правильно».

— Угу… Даргов, значит? И что вы в них улучшили?

— Общую выносливость, они… вернее, Виктор, посоветовал нам начать с уплотнения клеточных мембран за счёт уменьшения межклеточного пространства.

— И получилось? — спросил Горохов, ни слова не понимая из сказанного.

— Ну… да. За полгода мы всё сделали. Они были очень довольны результатом.

— За полгода всё сделали!? Какие вы с доктором Рахимом молодцы, однако, — похвалил доктора инженер. — Теперь дарги будут ещё выносливее и ещё живучее.

— Они ещё не готовы, они зреют в ваннах, — Морозов прекрасно чувствовал сарказм инженера и теперь как будто оправдывался или пытался предотвратить большую беду, — они через полторы недели созреют, только после этого на базе их биоматериала можно будет сделать новые конструкты для репликации.

— Но, как я понял, их там немного?

— Две мужских особи и две женских.

— А для чего же Папа Дулин заказал две сотни винтовок?

— Этого я не знаю, — сразу заявил доктор. И по его тону было ясно, что к винтовкам он не хочет иметь никакого отношения.

— А цемент куда везут? Кто там, за Пермью, что-то строит? Это Виктор с Тесеем?

— Ну да. Рахим говорил, что работы скоро будет столько, что нам двоим не справиться.

— И строят они там…?

— Большой центр.

— О, повторюсь, какие же вы всё-таки молодцы, вы тут, значит, вывели новый, улучшенный вид даргов на радость всей пустыне и решили под него расширить производство? Решили работать с размахом, так сказать?

— Понимаете… — заговорил Морозов и замолчал.

— Ну, давай, что я должен понять? Ну, говори.

— Понимаете, не я один такой…

— Ну конечно, ты не один… Таких, как ты, хватает, Трибунал не успевает ордера на вас выписывать…

— Ну посмотрите сами, — с волнением продолжал доктор, — почти всё оборудование для этих центров делают фирмы на севере, и оружие для Папы присылают с севера. Баржи сюда всё это привозят, многие на этом живут. Это просто… бизнес.

— А понял, понял… Да… Бизнес. А всё, что хорошо для бизнеса, то и хорошо, — Горохов похлопал его по плечу, — и ты не хуже других, это ж бизнес, ведь все так делают, одни продают сюда оружие бандиту, другие непонятное оборудование непонятно кому, третьи увеличивают плотность мембран у людоедов, чтобы они повыносливее были, четвёртые строят «санатории» изо всех сил, пятые всё это возят по реке, короче, каждый крутится как может. Это ж бизнес. В общем… не вы такие, жизнь такая, да? Чёрт, сколько раз… — инженер даже помотал головой. — Ты даже себе не можешь представить, сколько раз я слышал всю эту… мерзость.

Инженер тяжело вздохнул. Морозов молчал, и он, понимая, что давить на доктора больше нельзя, спросил уже серьёзно, по-деловому:

— Короче, эти Виктор и Тесей… они сегодня тебя туда вызывают, а что хотят, не передали?

— Не знаю, наверное, хотят передать дела.

— Скорее всего, ты же тут теперь один… специалист остался. Как они с тобой связываются?

— Приходил человек от Папы.

— Значит, в этот раз от Папы, а обычно всё было завязано на доктора Рахима? — спросил инженер.

— Да.

— Во сколько тебе нужно быть в биоцентре?

— Сказали приехать к шестнадцати и ждать. Они приедут позже. Но я поеду пораньше. Хочу до жары туда добраться.

— А как ты туда проезжаешь? На той стороне дарги, они тебя знают, в лицо узнают?

— Нет, они там всё время меняются, одни приходят, другие уходят, но все понимают опознавательный знак, — доктор быстро пошёл в смежную с кабинетом комнату.

Горохов пошёл за ним. Там на вешалке висел лёгкий, городской пыльник Морозова, доктор достал из него широкую матерчатую ленту. Лента была двухцветной. Ярко-жёлтая полоса была сшита с насыщенно-голубой.

— Надеваю на рукав…

— И людоеды опознают в тебе своего?

— Да, — доктор кивнул.[2]

— У тебя такая повязка одна?

— Одна. Но у доктора Рахима на столе ещё одна лежит.

— Отлично, — Горохов спрятал повязку в карман. — А на тот берег ты переправляешься с пристани, которая находится севернее города?

— Да, там две лодки стоят, — молодой доктор с удивлением глядел, как инженер прячет повязку в карман. — Вы что, тоже туда поедете?

— Нет, конечно, я же не идиот, — отвечает Горохов и тут же спрашивает сам: — И во сколько ты туда собираешься?

— Надо подготовиться, взять еду, воду, думаю… часа через четыре поеду.

— Ну хорошо, — у Горохова была ещё куча всяких вопросов, но он и так уже слишком долго сидел тут, кто знает, может, медсестра ещё и следит за молодым врачом, так что торчать тут дальше было нельзя. В принципе, разговор был закончен, теперь, когда вербовка прошла успешно и в давлении больше необходимости не было, можно было перейти к уважительной форме общения, и он перешёл на «вы»: — Вы, Матвей Георгиевич, о нашем разговоре не распространяйтесь и особенно ничего не говорите Людмиле Васильевне. Если кто спросит, то мы с вами всё это время говорили об установлении отцовства.

— Понял, о генетической экспертизе.

— И ни слова Людмиле Васильевне, — ещё раз повторил Горохов.

— Да-да, это само собой, — сразу согласился Морозов.

Инженер уже положил руку на ручку двери:

— И всё-таки я не понимаю. Такая классная, такая денежная профессия — врач! Десять лет тут на юге, где-нибудь в Соликамске, набрались опыта — и вам на север двери открыты. Чего вас сюда занесло? В этот мрак? Деньги? Или вы плохо учились и не могли никуда устроиться?

— Вообще-то я был лучшим на курсе генетики, — не без гордости заявил Морозов. — А сюда поехал по приглашению доктора Рахима.

— Значит, деньги?

— Он обещал мне двести лет жизни.

— Чего? — инженер вспомнил: что-то подобное он когда-то слышал от Люсички, но тогда не придал этому значения. — Двести лет жизни?

— Двести лет молодости, — уточнил молодой врач.

Горохов молчал: двести лет? Да, была это веская причина. Тут любой задумался бы.

⠀⠀

Глава 67

⠀⠀