Эймон, садится и говорит: «Ну все. Я больше в этом не участвую. Нахлебался по горло этого дерьма». И он действительно отказался выходить на рестарт. С одной стороны, я понимал, почему он принял решение уйти из автоспорта, но с другой стороны, он зарывал свой талант в землю. За несколько недель до этого в Швеции он завез скромный Ensign на третье место стартовой решетки. Но его терпению пришел конец. Пока мы сидели с ним в трейлере, одно за другим приходили известия о том, что Ники становится все хуже.

Об этом дне рассказывал и Джон Уотсон:

После того, что я видел, было очень трудно поверить в новости из больницы. Обычно если гонщик погибает, то это происходит прямо на месте аварии. У меня не укладывалось в голове: человек был в состоянии отойти от машины, пусть и с посторонней помощью, лечь, разговаривать. Да и выглядел он так, что не возникало сомнений: Ники обязательно поправится, ожоги заживут, они же не смертельные. Только когда начинаешь думать о том, чего он надышался, осознаешь весь ужас произошедшего — и внезапно понимаешь, что все может быть куда хуже. Никто не знал, выживет ли Лауда.

Хельмут Цвикль, австрийский журналист, обозреватель «Формулы-1» и пилот, который несколько раз летал с Лаудой, был потрясен случившимся — и не только из-за тяжелого состояния Ники:

За три дня до начала гонок мы с Ники ехали по петле «Нордшляйфе» на обычном автомобиле Fiat. Он говорил, как опасно проводить здесь гонки, показывал разные участки трассы. В одном месте Ники остановил машину и сказал: «Вот возьмем для примера хотя бы это место. Если здесь что-то случится с машиной, шансов выжить у тебя нет». Это было то самое место, прямо перед «Бергверком», где через три дня он попадет в аварию. Когда я об этом узнал, то не мог поверить. Возвращаясь той ночью на машине в Вену, мы с моим фотографом решили: если Ники умрет, мы больше не будем освещать «Формулу-1». После гибели Йохана [Риндта, в Монце в 1970 году] еще одна трагедия — это уже слишком.

Когда наступил вечер, группа британских журналистов собралась выпить по бокалу вина рядом с жилым фургоном, припаркованным в тени деревьев. Каждый новостной бюллетень, который они получали от проезжающих мимо немецких и австрийских коллег, сообщал новости хуже предыдущих: Лауда был в крайне тяжелом состоянии не столько из-за ожогов, сколько из-за отравления токсичными газами. По дороге репортеры уже продумывали тексты некрологов в завтрашние газеты.

ГЛАВА 7

Желание жить

В день, когда Лауда впервые появился в паддоке «Нюрбургринга», какой-то любопытный фанат-доброжелатель показал ему фотографию могилы Йохана Риндта. В тот момент о месте упокоения соотечественника Лауда думал в последнюю очередь, и ему в голову не пришло увидеть в этом дурной знак. Вот так странно начинался уикенд, который мог закончиться для Ники так же трагично, как и для чемпиона мира 1970 года, омрачив и без того печальную статистику жертв автоспорта. В самой же гонке последнее, что помнил Лауда, — как он спешил вернуться на трассу после пит-стопа. Даниэле Одетто позже скажет:

Наш пит-стоп несколько затянулся. Еще и шины были очень холодными[54], как и погода. Поэтому Ники не удалось занять хорошую позицию. Он выехал с пит-лейна на повышенных оборотах и тут же начал обгонять других участников. Но в конце круга он не появился.

Хушке фон Ханштайн подошел ко мне и сказал: «Даниэле, на трассе авария. Садись в мой Porschе». Мы поехали в больницу в Аденау. Когда уходили с трассы, скорая еще не приехала и Ники мог разговаривать. Но когда я увидел его в больнице, он уже терял сознание. Дело было не в ожогах, а в том, что он надышался всякой дряни и теперь легкие не справлялись. Доктор в Аденау сказал, что они ничем помочь не могут. Тогда фон Ханштайн позвонил в госпиталь Людвигсхафена: он знал, что там лечат военных с расположенной неподалеку военной базы США и специализируются на ожогах. Ему ответили, что подготовят стерильное помещение, и велели доставить пострадавшего как можно быстрее.

Пока мы ждали вертолет, Ники попросил меня заехать в моторхоум[55] Bilstein [производитель амортизаторов], где он оставил чемоданчик с документами. Еще надо было позвонить Марлен и сказать, в какой он больнице. По голосу Ники я понял, что ему уже трудно дышать.

Я вернулся в паддок, забрал его вещи и приехал в больницу, где успел поговорить с врачом. Он сказал, что у Ники заблокировано дыхание; пока состояние стабильное, но нет гарантии, что он выживет.

Ники смутно помнил только шум винта вертолета, а потом невыносимое желание провалиться в сон. В разных интервью Лауда вспоминал, как его привезли в ожоговый центр Людвигсхафена:

В некотором смысле мне повезло. Сначала меня отвезли в больницу Аденау, где сказали, что я в критическом состоянии и они бессильны. Поэтому отправили в лучший госпиталь Германии. Главврач Людвигсхафена оказался на месте. Большая удача, ведь это было воскресенье. Он осмотрел меня и тут же понял, что ожоги на лице не столь критичны, как ожоги легких. Меня положили в реанимацию в Мангейме. Мне снова повезло. В то воскресенье дежурил самый молодой профессор Германии. Звали его профессор Питер, и я обязан ему своей жизнью. Он все сделал совершенно правильно, не допустив ни одной ошибки.

Не забывайте, что о лечении поврежденных легких тогда знали гораздо меньше, чем о лечении других органов. Например, если бы мне дали кислород, что, на первый взгляд, логично для человека с поврежденными легкими, я бы умер в ту же секунду. Легкие были в плохом состоянии, и после рентгена во вторник выяснилось, что оно лишь ухудшается. Больше всего врачей волновало содержание кислорода у меня в крови: оно было ниже минимального для жизни показателя, равного восьми[56]. Мой показатель опустился до 6,8 — то есть теоретически я уже умер. Доктор сказал и мне, и моей жене: надежды, что я выживу, нет.

В воскресенье ночью мне вставили в горло и в легкие трубку и подсоединили к вакуумному насосу, чтобы откачать жидкость и всю дрянь, что там скопились. Состояние было критическим, злоупотреблять насосом нельзя: это могло разрушить легкие. С воскресной ночи я нормально соображал, но чувствовал, что тело сдается.

Точное время не помню: все смешалось.