не могла.

— Мне нужны условия.

Эйрик не изменился в лице.

Гудрун закрыла глаза.

— Пленницы не ставят условий, — сказал он.

— Пленницы не лечат наследников.

Тишина стала такой плотной, что даже пыль в воздухе будто зависла.

Стражник у двери напрягся.

Гудрун не открывала глаз. Наверное, мысленно выбирала, какой ложкой потом будет выскребать меня с пола.

Эйрик сделал шаг внутрь.

Кладовая сразу стала меньше.

— Ты забываешь, где стоишь.

— Нет. Я как раз очень хорошо помню, где стою. В кладовой, которую мне выделили потому, что ваши люди гниют, кашляют, режутся и упрямо отказываются мыть руки.

— Мои люди жили до тебя.

— И умирали тоже.

Его взгляд стал холоднее.

Но я уже видела: он слушает.

Это было главное.

— Мне нужна чистая вода, — сказала я. — Отдельная. Для ран, для больных, для Хальвдана. Не из общей чаши. Не из ведра, где полощут руки после рыбы.

— Воду дадут.

— Кипячёную.

— Это уже приказано для мальчика.

— Не только для мальчика. Для всех ран.

— Дальше.

— Ткань. Отдельно. Чистую. Не ту, которой вытирали стол или заворачивали рыбу.

Гудрун наконец открыла глаза.

— Ткань не растёт на камнях.

— Руки тоже.

Она посмотрела на меня так, будто снова решила пересчитать, сколько хлопот я стою.

— Дальше, — повторил Эйрик.

— Инструменты. Коль должен сделать тонкий нож, щипцы, иглы. Металлическую чашу. Если возможно — несколько. И место, где это можно хранить отдельно, чтобы никто не чистил ими рыбу.

— Рыбу? — переспросил Эйрик.

— Вы удивитесь, как часто люди используют полезные вещи самым отвратительным образом.

Гудрун буркнула:

— Не удивится. Он знает своих людей.

Эйрик не улыбнулся, но угол его рта едва заметно дрогнул. Или мне показалось.

— Ещё?

— Право осматривать больных, когда меня зовут. Без того, чтобы каждый раз ждать, пока три человека решат, опасно ли ведьме подходить к руке, ноге или чьему-то кашлю.

— Нет.

Быстро.

Жёстко.

Вот тут мы и пришли к настоящему спору.

— Нет? — переспросила я.

— Ты не будешь ходить по дому и поселению без надзора.

— Я не прошу ходить гулять.

— Ты просишь свободу передвижения.

— Я прошу не убивать людей задержками.

— Ты просишь то, что тебе не принадлежит.

— А жизнь ваших людей принадлежит вам?

Он молчал.

Гудрун тихо сказала:

— Девочка…

Но я не остановилась.

— Если меня зовут к больному, а стражник решает сначала найти Гудрун, потом Гудрун ищет вас, потом вы спорите с Торой и Хравном, а потом все вместе думаете, можно ли мне зайти, — кто-то умрёт. Не потому что я не умею лечить. Не потому что боги решили. А потому что вы не дали мне вовремя подойти.

Эйрик подошёл ближе.

Теперь между нами было меньше шага. Он стоял так, что свет от двери падал ему на плечо, а лицо оставалось в тени.

— Ты говоришь так, будто я мешаю тебе спасать.

— Иногда да.

— Осторожнее.

— Я устала быть осторожной с теми, кто уже держал меня у воды.

На этот раз он действительно изменился.

Совсем немного. Но я увидела.

Словно под камнем что-то треснуло.

— Ты жива, — сказал он.

— Потому что Хальвдан заболел вовремя?

Гудрун резко втянула воздух.

Эйрик не ударил. Не схватил. Даже не повысил голос.

От этого было страшнее.

— Ты хочешь, чтобы я забыл, кто ты для этого дома?

— Я хочу, чтобы вы хотя бы на час перестали видеть во мне только Лив с чужой виной.

— А кто ты?

Вопрос ударил неожиданно.

Не как в допросе. Тише.

Но тяжелее.

Я могла бы снова сказать: Варвара Соколова. Фельдшер. Женщина из будущего. Не ваша Лив. Не ваша ведьма. Не ваша пленница.

Но в этой кладовой, среди льняных свёртков, сухих трав и дымного света, мои слова звучали бы как бред.

Поэтому я сказала то, что он мог понять.

— Та, кто умеет делать то, чего не умеете вы.

Эйрик смотрел на меня долго.

Потом спросил:

— И что ты хочешь за это умение?

Свободу.

Слово вспыхнуло сразу.

Вернуть своё тело. Дом. Маму. Телефон, который я не взяла. Горячую воду. Чистые простыни. Аптечку, где не надо выбирать между мёдом и молитвой.

Но я была не настолько глупа.

— Пока — работать без бессмысленных препятствий.

— Пока?

— Я всё ещё хочу жить, ярл. И желательно не на верёвке.

Его взгляд скользнул к моему запястью.

Верёвку сняли утром, но след остался. Красный, тёмный по краям, с засохшей корочкой. Я заметила, что он смотрит на него дольше, чем нужно.

— Ты останешься под надзором, — сказал он.

— Я поняла.

— За каждый выход из дома отвечает стражник.

— Если стражник будет мешать, я буду ругаться.

— Он выдержит.

— Не обещайте за него.

Гудрун тихо фыркнула.

Эйрик продолжил:

— Без моего слова ты не выйдешь за пределы двора.

— Я и не собиралась любоваться окрестностями.

— К Хальвдану подходишь, когда рядом Тора, Гудрун или я.

— Если ему станет хуже ночью?

— Позовут меня.

— А если вы будете спать?

— Меня разбудят.

— А если пока вас будят, он перестанет дышать?

Тишина.

Я видела, как ему не нравится этот вопрос. Потому что он был не дерзким. Он был точным.

— Тогда зовут тебя сразу, — сказал он наконец. — Но стражник идёт рядом.

Я кивнула.

— С раненым?

— Гудрун решает, можно ли вести его сюда.

— Гудрун не лекарка.

— Но она знает мой дом.

Гудрун подняла подбородок. Ей это понравилось, хотя она не показала.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда если Гудрун говорит, что человек нуждается во мне, никто не спорит у двери.

— Кроме меня.

— Вы каждый раз будете лично проверять порезы, кашель, роды и гной?

Эйрик посмотрел на меня.

— Роды?

— Иногда женщины рожают. Случается.

Гудрун хмыкнула громче.

— Эта права, ярл. Даже твой приказ тут мало что меняет.

Вот теперь угол его рта дрогнул точно.

На миг.

Очень коротко.

Но я увидела.

— Что ещё? — спросил он.

— Мне нужна помощница.

— Нет.

— Вы даже не спросили зачем.

— Нет.

— Вода сама не носится. Ткань сама не стирается. Раненые сами не держат повязки. И если я