Сто раз. Огрызалась, – Гордей криво хмыкает, делая глоток коньяка. – Визжала про память о тебе, про то, что я не имею права считать её деньги и лезть в её постель. Священную корову из себя строила.

Качаю головой. Да. Это очень на неё похоже. Лучшая защита — это нападение, желательно с привлечением слез и криков о святом материнстве. В этом Нике равных не было.

– Но сейчас… – Комбат ставит бокал на стол. – Сейчас, Егор, она вообще берега попутала. От безнаказанности и страха всё потерять. Потому что когда ты вернулся, живой, что нормальный человек, который совершил ошибку, делает? – спрашивает Гордей. – Идёт к командиру. Идёт к тебе. Падает на колени, честно всё рассказывает, просит прощения. Помогает разгребать это дерьмо, ищет выходы, чтобы и волки сыты, и тебя под статью не подвести. Логично?

Киваю. Потому что да. Именно так поступает тот, кто хотя бы каплю тебя уважал или любил.

– А она что делает? Она давит. Манипулирует тобой через девчонку. Твою женщину, которая тебя с того света вытащила, кошмарит исподтишка, шлёт ей грязь, ломает ей жизнь. Тебя шантажирует трибуналом, сука... Она ведь не тебя спасает, Егор. И не Аньку. Она свою шкуру прикрывает. Потому что если ты сейчас официально воскреснешь без её условий, то её саму потащат на допросы. Ей нужен ручной Егор.

У меня внутри всё леденеет при мысли о Наде.

Перед глазами с пугающей четкостью встает картина экрана, вспыхивающего от очередного сообщения. Одно фото. Второе. Торжествующие подписи Ники. А Надя одна. Совсем одна всё это читала, смотрела. Задыхалась от этой грязи. Переживала это один на один с собой, пока я…

Чёрт. Пока я играл в благородство. Пока я, как трусливый страус, прятал голову. Я оставил её без защиты перед профессиональной стервой, которая била наотмашь, без промаха.

– Поэтому в стороне я оставаться не собираюсь, – спокойно ставит точку Гордей. – Я тебе человека нормального посоветую. Своего, из ведомственных. Он эти схемы с посмертными выплатами как орехи щелкает. Не этих гражданских клоунов-адвокатов, у которых ты до этого пороги обивал и деньги им носил за воздух.

– Спасибо, Гордей Владимирович.

– Рано благодаришь, Горин. Цыплят по осени считают, а у тебя пока из цыплят, только долги. А с Никой тебе давно пора поговорить открыто. Начистоту.

Я весь подбираюсь, плечи невольно каменеют.

– Я уже пробовал. Пытался, но...

– Нет, – качает он головой, и на его губах змеится безрадостная усмешка. – Не так ты с ней пробовал. Ты всё ещё пытаешься быть хорошим, Егор. Пытаешься остаться чистеньким в грязной канаве.

Ну, да. Пытался. До последнего цеплялся за это дурацкое, выпестованное в детдоме представление о правильном мужике. Ради Аньки, чтобы мелкая не видела отца монстром. Ради какого-то цивилизованного, нормального выхода из этого тупика, чтобы разойтись по-человечески, без судов и криков.

– А с ней по-хорошему нельзя, – без капли сомнения режет Гордей. – С такими, как Ника, человеческий язык не работает. Они твою вежливость, твое терпение и твое ради ребенка воспринимают исключительно как слабость. Как зеленый свет для того, чтобы затянуть удавку еще туже и сесть тебе на шею с ногами.

Он ставит свой стакан на стол.

– Поэтому разговаривать с ней надо на её же языке. На языке силы, фактов и статьи Уголовного кодекса. Ты должен прийти и не оправдываться, а предъявить ей счет. Показать, что ты знаешь про её махинации, про её мужиков, про её липовые справки. Обрубить ей кислород так, чтобы она дышать боялась в твою сторону, а не условия ставила. Иначе, – спокойно заканчивает он, – в дураках останешься именно ты. В долгах, с Никой и Анькой на шее, а Надя твоя… Надя просто найдет себе того, кто ради нее готов на всё, а не сопли жевать перед бывшей. Думай, Горин. Время идет.

Глава 18.

Когда я захожу в квартиру, Анька играет в своей комнате. Дверь приоткрыта, и оттуда доносится её голос.

Малая сидит на ковре среди разбросанных кукол, каких-то пластмассовых зверей и что-то увлечённо, взахлёб рассказывает старому плюшевому зайцу. Обычный ребёнок, который даже не подозревает, что творят дети.

Ника развалилась на диване в гостиной. Телефон в руках, ноги небрежно закинуты на журнальный столик.

Она выглядит так, будто ничего не происходит.

Я останавливаюсь в дверном проёме и просто смотрю на неё молча.

Она чувствует мой взгляд почти сразу. Поднимает голову, отрываясь от экрана. Хмурится, оценивая выражение моего лица. В глубине её глаз на долю секунды мелькает страх, который она тут же маскирует привычным раздражением.

– Что? – бросает она, поправляя халатик.

Я продолжаю смотреть, не двигаясь с места.

– Есть будешь? – спрашивает она уже настороженно, медленно спуская ноги со стола. Тон фальшиво-заботливый. Чем больше я нахожусь с ней рядом, тем лучше узнаю её. Эта женщина всё делает из своей выгоды. Она будет стелиться, подстраиваться, но нутро никуда не денешь. И ее сучий характер постоянно вылезает наружу.

Коротко усмехаюсь.

– Нет.

Ника демонстративно откладывает телефон на диван. Вся напрягается, как струна. Поняла. Чутьё её не подвело.

Сегодня не будет привычного сценария. Не будет фальшивой семейной прогулки в парке, не будет мороженого для Аньки, не будет моих усталых, вялых попыток урегулировать конфликт мирно.

Сегодня маски сброшены.

Я прохожу в комнату, подтаскиваю к дивану стул. Разворачиваю его спинкой вперёд. Сажусь, опершись локтями в перекладину.

– Рассказывай, – роняю жёстко.

Она прищуривается. Включает свою фирменную стерву.

– О чём, Егор? Ты пришел, злой как собака, накрутили тебя уже где-то. Я же не экстрасенс. О чём я должна рассказывать?

– Обо всём, Ника. Обо всём, что ты тут провернула, пока меня не было.

Ника замыкается. Молчит, высоко подняв подбородок. Я тоже не тороплюсь.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Глаза в глаза. Два непримиримых противника перед дракой, когда отступать уже некуда и дипломатия кончилась.

– Давай начнем с простого, – нарушаю я тишину. – Как тебе удалось установить отцовство на Аню, когда меня уже не было?

Ника даже не моргает, продолжает пялиться на меня и молчит.

– Как ты провела генетическую экспертизу без меня? Без моего присутствия, без моих образцов? – я делаю паузу, давая ей прочувствовать, что я больше не тот слепой дурак, которого можно кормить сказками. – Чью кровь