Я ведь не дурак. Я просто слишком верил в людей.

Думал, что и Надя всё понимает без слов. Она ведь видела меня там, в госпитале, по кускам собирала, она знает, что я не из тех, кто исчезает просто так, помани его кто-то пальцем.

Я ведь выстроил в голове идеальный, как мне казалось, план. Разберусь с этими бумажными крысами, заткну Нику, чтобы не бросалась своими угрозами про трибунал и алименты, и тогда уже наберу. С чистой совестью.

Думал, дам ей пару дней. Пусть выдохнет. Я берёг её от этой грязи.

Хотел приехать к ней чистеньким. Оказалось, что берёг, пока у меня за спиной Ника методично, с наслаждением гадила в самую душу.

И сейчас… сейчас она перешла черту. И я сам, своими руками, позволил ей это сделать.

Резко выдыхаю, в груди всё горит. Пинаю ногой камень у обочины, глядя, как он, подпрыгивая, улетает в черную жижу сточной канавы.

Потому что меня уже просто душит всё это. Вязкое, беспросветное болото из формальностей, которое засасывает похлеще любого солончака.

Бумаги. Проверки. Бесконечные объяснительные, в которых я должен оправдываться за то, что выжил.

Шпиняют из кабинета в кабинет!

Где конкретно находились в указанный период? На основании каких документов были признаны погибшим?

Да я сам, ёпрст, хотел бы это знать!

Я сам хотел бы понять, как так вышло, что живой человек превратился в папку с грифом «груз 200». Каждая инстанция тянет в свою сторону, каждый кабинетный червь смотрит на меня как на досадную ошибку в отчетности.

Система не любит воскресших. Мы портим ей статистику. Никто толком не может объяснить, что мне делать дальше, как вернуть себе право на собственное имя, которое у меня отобрали без спроса.

С Никой я стараюсь вообще не пересекаться лишний раз. Видеть её лицо, слышать этот вкрадчивый, заботливый голосок было тошно.

А уехать нельзя. Чёртовы подписки, проверки, статус в процессе восстановления. Я привязан к этому городу невидимой колючей проволокой.

Если бы можно было, то я бы уже давно был у Нади. Плевать где. Хоть в тайге, хоть на краю света, лишь бы быть рядом с ней. Но я здесь. И я задыхаюсь.

Бреду вдоль пыльной дороги после очередной встречи с каким-то мутным юристом, который два часа жонглировал терминами и в итоге не сказал ровным счетом ничего.

Голова гудит, внутри каша из злости, бессилия и тоски по человеку, который теперь меня ненавидит.

И в этот момент рядом резко, со скрипом тормозит чёрный внедорожник. Я даже не сразу реагирую. Инстинкты притупились в этом бумажном аду.

Оборачиваюсь, только когда медленно, с тяжелым жужжанием опускается стекло.

– Ну что, сам нарешался или еще подождать? – раздаётся знакомый голос.

Батя. Комбат.

Смотрит на меня своим тяжёлым взглядом, прошивающим насквозь. И в нем всё. И знание того, в какой блудняк я вляпался, и разочарование, от которого хочется выть.

– Садись, – коротко командует Гордей Владимирович, не терпя возражений. – Прокатимся. Будем учить тебя, Егор, из окружения выходить. Раз ты сам себе его устроил.

Глава 16.

Для меня Гордей Владимирович никогда не был просто командиром. После серого, облезлого детства в детдоме, где каждый день был битвой за лишний кусок хлеба, армия стала для меня первым настоящим домом.

А Рыков тем самым отцом, о котором мечтает каждый пацан. Тот биологический мусор, что звался моим родителем, вечно пьяное существо, морившее нас голодом и сдохшее от паленой водки в какой-то канаве, в расчет не шёл.

Я стер его из памяти еще в приюте.

Настоящим отцом стал Батя. Человек, который научил не только стрелять и выживать, но и правильным принципам. И именно поэтому сейчас мне хотелось провалиться сквозь кожаное сиденье.

Перед кем угодно можно было строить из себя жертву обстоятельств, но не перед ним. Перед Батей я просто обосрался. Знатно, запутавшись в трех соснах и бабьих интригах.

Я молчу, вжавшись в кресло. И он молчит тоже. Первые минут десять мы просто слушаем рокот двигателя.

Потом он всё-таки усмехается.

– Ну что, – произносит он наконец. – Жизнь бьёт ключом и по темечку?

– Похоже на то, – криво усмехаюсь.

– Похоже? – он бросает на меня быстрый взгляд. – Да ты, Горин, сейчас плаваешь как говно в проруби. Ни берега не видишь, ни дна не чуешь. Мути развел так, что за версту несет.

Я отворачиваюсь к окну, разглядывая серые фасады домов. Спорить даже не хочется. Язык будто прирос к гортани. Потому что он прав. Во всём прав.

Я — профессионал в зоне боевых действий и полный дегенерат в зоне мирной жизни.

– Когда ты ко мне первый раз пришёл, – продолжает он спокойно, – я тебя выслушал. Не перебивал, заметил?

Помню, конечно. Слишком хорошо помню тот разговор. Как приехал к нему в первую очередь оказавшись в родном городе, заросший, с дикими глазами, как объяснял ситуацию через слово, путаясь в именах и датах. Как сам ни хрена не понимал, как мне всё это решить.

– Я тебе тогда что сказал? – спрашивает он, сворачивая на набережную.

– Что поможете, если надо, – глухо отвечаю я.

– Во-от, – кивает он, и в этом слове тонна отеческого укора. – Но ты ж у нас гордый. Настоящий мужик, блядь, самостоятельный.

Я невольно усмехаюсь. Интонация у него стопроцентно отцовская, та самая, которой он чихвостил нас в блиндажах перед выходом. В ней нет злобы, только бесконечное терпение к дураку, который решил, что он умнее устава.

– Ну решил сам я и не лез, – продолжает он, чуть прибавляя газу. – Мужик должен иногда и своей башкой биться о бетонные стены. Полезно для общего развития. Чтобы понимал, где заканчивается смелость и начинается откровенная дурость.

Он замолкает, и тишина в салоне становится давящей. Перед ним всё это выглядит как детсадовская песочница. Гордей видит меня насквозь, что я не просто запутался в бумагах. Он видит, что я теряю себя.

– Но сейчас я смотрю на тебя, Горин, и понимаю, что ты не решаешь проблему.

Хмурюсь и в груди закипает глухое раздражение.

– А что я, по-вашему, делаю? Я из судов не вылезаю, объяснительные пачками пишу...

– Хернёй ты страдаешь, Егор, – спокойно, без тени сомнения чеканит Батя. – Пытаешься играть по правилам там, где правил давно нет. Пытаешься быть благородным с