скорости, разбирая на три счёта: сместить вес, пропустить его клинок над плечом, довернуть корпус. Он вцепился взглядом в мои ноги и не отпускал их куда дольше, чем нужно, чтобы разобрать движение. Промолчал, только тронул пальцем шрам на скуле, будто тот вдруг зачесался, и отошёл к стене.

— Учить тебя фехтованию я не буду.

— Почему?

— Нечему учить тебя.

Пауза у него вышла длинная, с запасом на то, чтобы я успел передумать спрашивать.

— Что могу — это помочь с телом. Режим, нагрузка, железо, дыхание. Ты сейчас продержался две минуты и лёг бы на третьей. Приходи, буду гонять.

— Приду.

— Понедельник, среда, пятница. В пять, зал свободен. Вторник, четверг — как все, в шесть. — Он подобрал с мата свою маску, повертел в руках. — Откуда у тебя это, не спрашиваю. Один раз спросил уже…

Я коротко кивнул, принимая условие, и двинул за курткой.

А по дороге к выходу прикинул расклад, и вышел он у меня двоякий. С одной стороны, взрослый мужик, который видел меня в работе, пробил в моей легенде дыру размером с ворота. Заткнуть её теперь нечем. Прадед старой закалки после сегодняшнего на такую дыру мелковат. С другой… он ведь не полез с расспросами, хотя имел полное право и все основания, и вот это дорогого стоит. Таких я за всю свою практику встречал немного, зато каждого помню поимённо. Ладно, пусть будет.

До общаги я побрёл через дворы. На первом же перекрёстке заметил, что руки трясутся. Усталость я знаю в лицо, а трясло меня от другого. Бой я помнил кусками. Начало осталось целым, конец тоже, а середина рассыпалась на рваные вспышки, чужое дыхание и шершавую стену под лопатками. И главное, неудобное, тихое: мне было хорошо… Впервые с того дня, как я очнулся в этом мире, легко и правильно, потому что там не приходилось решать, сколько правды себе позволить. Видел я такое и раньше, у других. Ребята на фронте начинали с «включаюсь, только когда прижмёт», а заканчивали тем, что их переставали пускать в палатку к раненым…

Дальше я думать не стал, свернул к киоску, разжился пирожком с повидлом и жевал его до самого крыльца. Помогало, доложу вам, лучше любых рассуждений.

На ступеньках у входа я ещё издали углядел Полину. Сидела, поджав ноги, в той самой оверсайз-худи с надписью про план, которого нет, и яростно тыкала в телефон. Увидела меня и подскочила так, что телефон чуть не улетел в кусты.

— О, явился! Ты где ходишь вообще, я к тебе три раза заходила! Ну-у, то есть два раза заходила, а один раз просто дверь открыла и посмотрела, а там Димка в наушниках, я ему рукой машу, он мне кивает и всё, вот такой собеседник, стена и то разговорчивее! Короче. — Она сдула со лба выбившуюся прядь. — Посвящение первокурсников через неделю, я сценарий пишу, мне нужен человек с подвешенным языком. А у тебя подвешен, я слышала, как ты вахтёршу уговорил. Она же никого не пускает после одиннадцати. НИКОГО.

— Я просто спросил про её спину.

— Вот! Вот об этом и речь! — Полина ткнула в меня пальцем с таким торжеством, будто выиграла спор. Мимо, боком, протиснулись двое с пакетами из магазина; она машинально подобрала ноги и даже не сбилась. — А ещё это. У вас же защита проекта в четверг, ты в курсе вообще?

Пирожок у меня во рту сделался очень большим и очень несвоевременным.

— В четверг… — повторил я.

— Ну да! Планы защищаете, тему утверждать надо, иначе весь модуль коту под хвост. У вас там кто-то уже слайды в чат скидывал, сорок штук, я чуть не умерла. — Она склонила голову набок и прищурилась. — Ты чего такой помятый, кстати?

— Тренировка.

— В пятницу? У вас же во вторник и четверг.

Расписание фехтовального клуба, судя по всему, входило в общаге в обязательный минимум знаний.

— Индивидуальная, — отозвался я.

— А-а-а, круто! — Она уже сбегала по ступенькам, на ходу отправляя кому-то голосовое. — Ты про четверг не забудь! И про сценарий! Я тебе напишу!

Я поднялся на второй этаж, сел на кровать, не разуваясь, и минуту просидел так, глядя в стену.

Великий магистр боевого целительства, два столетия практики, четыре войны. Забыл про студенческий зачёт, потому что был занят взрослыми делами. Разгребал чужие долги, отбивался от участкового и по ночам ремонтировал себе колени. Эх-х… Про модули и защиту я читал ровно один раз, в первую неделю, ночью, вместе с правилами внутреннего распорядка, и с тех пор эта строчка лежала в голове там же, где лежат все прочитанные однажды правила. То есть нигде.

Подушку мою занимал рыжий, который приоткрыл один глаз, смерил меня взглядом и никакого сочувствия не выказал.

— Не смотри так, — предупредил я его. — У нас с тобой выходные отменяются.

В субботу я явился на рынок к восьми утра, когда ряды ещё только просыпались. Мимо в четыре руки таскали ящики, у мясных гремели поддонами, а две тётки в проходе увлечённо делили место, которого хватило бы на обеих. Денег после Сидоренко осталось всего ничего, так что торговался я всерьёз, а бабка с сухими пучками, та самая, что в прошлый раз скинула мне треть, оглядела мой список и решила вопрос по-своему. Сгребла с прилавка зверобой, календулу и тысячелистник, добавила сверху ромашки и взяла с меня как за половину. Имени её я так и не спросил ни в тот раз, ни в этот. Пасечник с визиткой узнал меня ещё издали, сдвинул кепку на затылок и отпустил цветочный по цене постоянного клиента, а сверху бросил в пакет пыльцы: «попробуй, кто понимает, тот берёт».

К одиннадцати комната 207 перестала быть жилой.

Травы я разложил по всем горизонтальным поверхностям: зверобой на подоконник, календулу на стол, тысячелистник на застеленную газетой Димину полку, ромашку отдельно, на табурет у двери, потому что ромашка шла контролем и мешать её с остальными было нельзя. Из аптеки за углом приволок два флакона спирта, в столовой выпросил кастрюлю, а разрешение пользоваться плитой на этаже обошлось мне в полчаса разговоров с комендантшей про её поясницу.

Дима вернулся к обеду, постоял в дверях. Обвёл взглядом пучки трав, три банки мёда, кастрюлю с кипящей водой, меня в фартуке из полотенца. Потом молча прошествовал к своему столу, сел и