но живее всякого. «Княжич… Вот и поквитаемся, Иван Дмитриевич». На ногах заблестели чешуйки. Пальцы стянули перепонки. Целое войско зубов забирало любую жизнь, плывущую на пути. Единственный глаз видел сквозь тьму. Он ее и рассеивал. Он горел.

Ледяной потолок обтягивал реку. Сковывал ход. Она пробиралась. «На Крещение!» – веселилась русалка. Она скребла ногтем по случайной раковине и нашептывала неведомый ей прежде позывной: «Русалочка белая, что беды наделала, в замок приползала, княжича украла». Над ней уже вовсю скользили коньки и санки. Дети, уловив зов, припадали ко льду, расчищали его от снега. Их манил шепот. Но она копила голод на одного-единственного. «Митя!» – она дразнила себя, представляя то его нежные легкие, алые, как заря, то лицо Ивана Дмитриевича перед пустым гробиком. «На Крещение. Сам придет. Сам прорубит ко мне лед».

– Митя! Митя! Где ты, солнышко? – в детской было пусто. Ни нянек, ни царевича. Постель была убрана, военная форма к ужину висела на плечиках, вот только игрушки лежали, разбросанные по полу. В углу гудела белая голландская печь. Анна Витовтовна отвязала накидку и села прибирать куклы. На шахматном полу, где темный кленовый квадратик соседствовал со светлым, липовым, стоял распахнутым кукольный дом. Княгиня заглянула внутрь. В левой части Митя рассадил по лавкам забавных медведей в подпоясанных веревочками рубахах. На одном была миниатюрная овечья шапка-пирожок размером с наперсток. У другого в лапах замерла гитарка, со струнами настолько тонкими, что почти невидимыми. Между мишек сидел деревянный солдат с приклеенной заячьей головой в двууголке. Пушистая морда была заимствована у другой игрушки. Княгиня повертела его и разулыбалась: «Какой смешной». Во втором приделе, на игрушечном сеновале, лежал солдатик-стрелец. Смастерен он был искусно. Каждая деталь раскрашена вручную. На поясе переливалась удивительной красоты перламутровая пряжка. Княгиня взяла игрушку, хотела рассмотреть ремень, но укололась об иголку, которую Митя положил в игрушечный колчан стрельца. Видимо, это была стрела. Анна Витовтовна облизнула навернувшуюся красную капельку.

«Что же они так долго?» – Анна Витовтовна прислушалась к коридору, который вел к ваннам. Все это время она полагала, что Митю моют и наряжают.

– Господи, чудны дела твои, – донесся мужской безрадостный бас. Великая распахнула окна и, обожженная морозом, вскрикнула, увидев отряд серафимов, спускающихся с неба. Но присмотревшись, выдохнула с облегчением. Это всего лишь мальчики… Их было много. Они скатывались по пологому противоположному берегу к реке. Неслись они, сидя на корточках, с разведенными в стороны руками, оттого и померещились ей вестниками. Ребята подпрыгивали, выкатив на лед, и бежали к проруби, поскальзываясь и звонко смеясь. Им не верилось, что осподарев сын и вправду нырнет. Следом по маршевой лестнице осторожно спускались их родители. Анна Витовтовна подалась вперед и посмотрела вниз. Под окнами, напротив теремного крыльца, домовой их священник курил ладан над прорубью и пел. Военные выстроились красным коридором от порога до воды. Гриша вел под руку царевича. Голубой иней искрился на плечиках Митиной шубки. Серебряная маска отражала закат. Подойдя к краю, мальчик остановился. Дорогобужцы кланялись и отворачивались. Гришка зашел со спины и снял с головы наследника серебряное солнце. Молитва закончилась. Митя шагнул в Днепр.

Часть III

Бархатцы

1

Он подумал о том, что даже природа противится новому порядку. Лужа, перед которой он остановился, не заледенела, а только укрылась тонкой пленкой. Грязная вода под ней дрожала каждый раз, когда по Большой Советской проезжала груженая телега. Новое название знакомой каждым двором Благовещенской улице было таким же чужеродным, как мелкий дождь январю. Радзивилл высился над своим чемоданом, поставленным в не убранный с тротуара снег, и искал в чужой, добытой накануне шинели папиросы. Он запомнил, что прежний ее владелец курил, перед тем как вскинул карабин, и только после выплюнул окурок и окликнул его. Первым в руки попалось сложенное вчетверо письмо. Адресантом значилась Берта И. Она писала: «Вот уже шесть месяцев, как от тебя ничего не было, я надеялась…» Дальше Радзивилл читать не стал.

Следом за весточкой от Берты он порвал и выбросил розовый купон займа Свободы, обещавший предъявителю два рубля пятьдесят копеек. Обещание датировалось семнадцатым годом и сейчас, первого января девятнадцатого, казалось двухсотлетним. Наконец пальцы нащупали искомое – картонную папиросницу. С лицевой стороны на юнкера смотрела синими глазами рыжая девушка, неумело нарисованная, видимо наспех, как делалось все в прошедшем году. Ее щеки, разлинованные красными полосками, пылали скорее от чахотки, чем от здорового румянца, как задумывалось. Радзивилл постучал по ее лбу папиросой табактреста «Ангара», сдавил гильзу и закурил только от третьей спички.

Смоленск, сделавшись с утра столицей Белорусской республики, стоял неукрашенный и неубранный. Праздник был газетным. Горожане узнавали из передовиц, что за одну ночь они стали столичными, и тотчас безучастно заклеивали новостью окна. Дрова все еще считались твердой валютой, и тепло ценилось больше света. Над Радзивиллом поперек улицы растянулся одинокий транспарант, трепетавший от ветра: «Граждане, сдавайте винтовки для нужд Красной армии». Соборную гору, которую он только что наблюдал, заволокло низким молочным облаком. Где-то в подворотне скулила собака. Радзивилл курил и гадал, отчего ему так везет.

Город был чист от красноармейцев. Еще вчера, за несколько часов до его прибытия, по этой самой Большой Советской выехала конница. За ней нестройными рядами, в сбитых сапогах вышли отряды, вооруженные идеей больше, чем оружием. Говорили, что барон Кыш, взяв в середине декабря соседнее Ярцево, казнил большевиков со страстью. Еще живым им вырезали на животах звезды, а комиссару народного образования Кронгаузу и председателю уездной ЧК Цапкину достались шестиконечные. Всего в центр отправили с полсотни неузнаваемых тел. С возницами барон передал сообщение: «Продналог оплачен». Город встретил новый год беспризорным.

Радзивилл поднял чемодан и постучал им о колено, сбивая приставший снег. Внутри, бережно обернутый бельем, лежал конверт с монетами, за которыми юнкер прибыл вчера из Москвы. Еще ночью он планировал окольный маршрут от гостиницы до вокзала. Он хотел обойти центр огородами и старыми дачами, перейти Днепр по деревянному мосту за городом и прийти к станции по рельсам. Товарный поезд на юг отправлялся в полдень, и он вышел загодя, в семь, но, докурив в тишине, прерываемой лаем, а не привычной пальбой, отправился в свою последнюю прогулку по исхоженному вдоль городу. Поперек в Смоленске не ходили и прежде, так как за пределами Благовещенской улицы любоваться было нечем, разве что чужой бедностью.

Радзивилл посмотрел на заколоченную витрину и по привычке поправил волосы. Лоб, и прежде высокий, сейчас стремился к затылку двумя трактами. Лицо все еще