в замок свода бить, в двух местах, где гора сама на себя давит. Вот здесь. И здесь. Тут вся гора и сядет.

Он показывал места, а я смотрел на его лицо в отсвете фонаря и понимал, что он помнит это не по чертежам, а руками. Вот тут, у этого камня, он, наверно, стоял, когда пробили последний метр и две стороны горы встретились, и была радость, и, может, качали кого-то на руках. А теперь он к этому же камню прилаживал заряд.

У второй закладки, в самой горловине свода, Лев задержался дольше. Провёл ладонью по кладке, будто здоровался или прощался.

— Вот здесь мы последний метр брали, — обронил он мне, не оборачиваясь. — Два года шли навстречу с двух сторон, и здесь встретились. Пробили кувалдой последний камень, я в дыру руку просунул — а с той стороны её пожали. Пожали руку сквозь гору, — он едва заметно улыбнулся, вставил шашку в трещину, примял ладонью и посерьезнел. — А теперь я эту гору обратно закрываю.

Ответить было нечего, да он и не ждал ответа.

На середине дела снаружи мигнул свет.

По дальней стене тоннеля пробежал бледный, далекий отсвет фар — кто-то ехал по дороге к тому, дальнему входу. Мы замерли все разом, прижавшись к стене, к камню, которого не хватало, чтоб укрыться. Если это ранний караван, если он сунется в тоннель — конец, мы посреди прямой кишки со взрывчаткой в руках.

Сёмушкин рядом со мной задохнулся от страха, качнул локтем ящик, и тот скрежетнул о камень — негромко, но в этой каменной тишине показалось выстрелом. Аман зажал новичку рот ладонью, вдавил его в стену, и мы все окаменели, слушая, как снаружи тарахтит чужой мотор.

— Мотоцикл, — выдохнул Хасанов, стороживший у дальнего входа, скользнув к нам вдоль стены. — Один. Проехал мимо, к посёлку. В тоннель не сунулся.

Свет ушёл. Мы выдохнули и снова взялись за дело. Лев за эти секунды не выронил ни шашки, только пальцы у него, я заметил, чуть подрагивали — не от страха, от спешки.

— Готово, — сказал он наконец, отступая и сматывая последние витки провода к выходу. — Обе закладки в нитку. Дёрнешь — гора сядет.

Он оглядел свод последний раз — долгим, печальным вглядом — и первым пошёл к выходу, разматывая за собой провод. Наружу выбрались, когда небо на востоке уже посерело. Окно наше кончалось — скоро по расписанию должен был потянуться утренний караван.

Часовых мы оттащили в стороны и прибрали, чтоб издали пост казался просто пустым, а не разгромленным. Провод Лев вывел вверх по склону, к камням, откуда просматривался ближний вход и кусок дороги перед ним. Приладили провод к подрывной машинке и залегли в снег, за побелевшие камни, не забыв замести за собой следы.

Нормально справились с фазой один — заложили, ушли, никто не застукал, тоннель заминирован и ждёт. Оставалось самое простое и самое поганое в любой засаде — ждать. Лев лежал рядом со мной, у машинки, положив руку на её ручку, и смотрел вниз, на чёрную арку своего тоннеля, из которого ему предстояло сделать могилу. Лицо у него было такое, что я отвернулся.

— Идут, — шепнул вдруг Хасанов, приникший к биноклю. — С той стороны. Пылят.

Поднял бинокль и я — далеко на дороге, за поворотом, поднималась пыль, и в ней угадывались первые машины утреннего каравана, катившие прямиком к тоннелю. Караван шёл не спеша — несколько крытых брезентом грузовиков, легковушка, бронетранспортёр в голове. Утренний, сонный, но уверенный в себе, каким и полагается быть каравану там, где ему бояться положено только по уставу, а реально — почти нечего.

Я лежал у машинки, рядом с Львом, и ждал одного: чтоб головная машина втянулась под арку, а за ней и остальные — тогда вся колонна ляжет вместе с горой.

Но у самого входа караван встал.

Бронетранспортёр приткнулся, не доехав до портала полусотни метров, и замер. Из легковушки выбрался офицер, поглядел на тоннель, на отсутствие часового — и не двинулся дальше. Что-то бросил своим, и по колонне пробежало движение: моторы не глушили, стволы повело по склонам.

— Учуял, — догадался Калюжный. — Часового нет. Он и насторожился.

Жалко, что не сунулись, но ожидаемо — немцы не дураки, и пустой пост перед темным, простреливаемым насквозь и удобным для минирования тоннелем, очевидно, заставит насторожиться любого.

Помедлив, от колонны отделились двое — пешие, с автоматами наизготовку — и осторожно двинулись к чёрной арке. Проверить. Разведать, прежде чем гнать в дыру машины. Двое егерей дошли до арки, помялись на пороге — темнота тоннеля и им была не по душе — и шагнули внутрь.

— Всё, — решил я. — Щас увидят заклад, орать начнут. Давай, Лев, хоть этих накроем.

Лев секунду не шевелился. Потом положил обе руки на ручку машинки, поглядел вниз, на чёрную дыру, которую два года прорубал в горе, выгрызая путь для людей и жизни, и не стал отводить глаз.

— После войны жить так, — прошептал он сам себе. — Чтобы не пришлось ломать то, что строил сам.

И крутанул ручку.

Гора ахнула. Из обоих порталов хлестнуло пылью, каменной крошкой и дымом, свод в глубине просел, дрогнул — и сложился, и с грохотом, от которого качнулся склон под нами, тоннель осел сам в себя. Там, под тысячами тонн камня, остались двое немцев, которых мы не знали, и два года Львовой работы.

Когда пыль улеглась, на месте входа лежала осыпь. Гора закрылась. Пути через хребет больше не было. Караван с той стороны потоптался, пострелял для острастки по склонам — наугад, никого не задев — развернулся и ушёл обратно. Целый. Большая добыча укатила из-под носа, оставив нам два трупа под завалом и закрытую дорогу.

— Ушли, — Калюжный сплюнул. — Весь огород — ради двух пеших да кучи щебня.

— Не ради них, — отозвался я. — Ради дороги. Дорогу закрыли — значит, не зря. Немец теперь в обход попрётся, лишний день потеряет, а этот день кому-то из наших, может, жизнь спасет.

Говорил я правильные вещи, и сам в них верил, но на душе всё равно было погано.

Назад шли молча. Лев отстал, брёл в хвосте, и раз, обернувшись, я увидел, как он остановился на перевале и долго глядел назад — туда, где вместо чёрной арки его тоннеля белела