Поэтому направь все свои силы на учёбу и репетиторов. Если у тебя есть пожелания относительно школы, поделись со мной. Я посмотрю, что можно будет сделать, — говорил отец спокойным, неторопливым тоном.

Я ковырял вилкой свой сырник, обильно политый вишнёвым джемом. «Ненавижу джем. У мамы они были со сгущёнкой». От воспоминаний о маме сердце и лёгкие вновь сдавило.

— И да, сегодня на ужин придёт наш компаньон, Юрков Вячеслав, со своим сыном Максимом. Он твой ровесник — возможно, найдёте общий язык, — добавил отец. Костя по-прежнему молчал и всё так же ковырял сырник.

После завтрака отец уехал на работу, а он решил осмотреть усадьбу и окрестности. «Да была бы мама здесь, она бы точно не заболела этим раком. Или он бы её вылечил. Ведь у него столько денег… Почему он не помог ей? Дегенерат».

К вечеру пришла чета Юрковых. С младшим Юрковым мы сразу нашли общие интересы с Максимом, и мое одиночество немного разнообразилось. Максим с воодушевлением рассказывал о своём лицее, расхваливал дружный класс и замечательных учителей. Но мне это было неинтересно: здесь не было никого, кто смог бы понять меня по-настоящему — без фальши и скрытого расчёта.

Максим так расхваливал свой класс и учителей отцу, что тот, не колеблясь, принял решение перевести меня именно в этот лицей. А мне, по большому счёту, было всё равно, где закончить школу — главное, закончить её.

На следующий день отец отнёс мои документы в лицей, и меня зачислили в один класс с Максимом.

Глава 20 Костя. Начало

Этим же вечером я поехал обкатать свой новенький байк. Едва завёл двигатель — и по коже пробежали мурашки: низкий рокот мотора отозвался где-то внутри. Вырулил на трассу, слегка наклонился в повороте — ветер ударил в лицо, а город начал растворяться позади. Свобода, скорость, гул двигателя — всё, чего мне так не хватало.

Возвращаясь домой, я поехал переулками, чтобы хоть как-то ещё продлить удовольствие от езды. И тут вижу её. Такая маленькая и беззащитная, прижата к грязной стене высотки: рубашка разорвана, слёзы текут по щекам, а к горлу приставлен нож. Она одними губами только шевелит: «Пожалуйста…» А это грязное животное уже стянуло свои вонючие штаны. «Мразь… Она моя, никто не посмеет её тронуть», — пронеслось в голове.

Во мне вскипела ненависть, в груди всё сжалось. Дыхание стало прерывистым, перед глазами поплыли тёмные пятна. Я спрыгнул с байка и направился к нему. В висках стучало, и ярость уже разливалась по венам, затмевая разум.

Вырубив этого ублюдка, я наклонился проверить пульс — не убил ли я его. Только не на её глазах. Я не мразь. Пульс был. Выживет..

Я подошёл ближе к ней:

— Тише, всё плохое ушло. Он больше не осмелится на кого-то напасть.

Пытаясь её успокоить, я прижал её к своей груди, поглаживая по спине. «Ты моя, никто больше не посмеет тебя тронуть», — подумал про себя. Цветочек постепенно успокоилась.

— Ну вот, уже лучше! — говорю.

А она собралась домой, наедине со своими мыслями. Нет. Так она себя только загнёт. Я знаю этот взгляд — сам уходил в себя, а там, внутри, всё перемалывается, пережёвывается, и в итоге выходит ещё горше, чем было. Надо что-то делать, пока она не утонула в этой трясине.

— Стой же, глупая! Как ты сейчас будешь дома одна, наедине со своими мыслями? Или ты не одна живёшь? — ухмыляюсь.

— Нет, я одна, но я справлюсь, — ответила она.

«Смелая и сильная… Моя девочка!» — подумал я.

— У меня есть лучшее предложение: поехали покатаемся?

И мы поехали по ночному городу. Сначала я ехал медленно, но с каждым поворотом чуть увеличивал скорость — сначала осторожно, потом смелее. Она не протестовала; наоборот, я уловил её короткий восторженный вскрик: «Я счастлива!» Тогда я резко прибавил газ, и она крепче обхватила меня. Фонари мелькали всё быстрее, город превратился в калейдоскоп огней, а где-то внутри разливалась чистая, почти детская радость.

Через два часа мы подъехали к её подъезду.

— Спасибо! — сказала она.

А я подумал: «Спасибо тебе за эти два часа пусть и маленького, но счастья!» Я взял её телефон, набрал свой номер, до первого гудка сбросил трубку и вернул гаджет хозяйке.

— Это мой номер. Подпиши сама абонента. Если вдруг опять захочется быть счастливой — звони.

Её румянец на щеках так возбуждал воображение, что казалось, будто вся её красота оживает с каждым мгновением.

Так мы катались каждый вечер, пока мой отец не спалил меня с ней. Дома был грандиозный скандал.

— Как ты смеешь крутить шашни с училкой? Да и она, оказывается, не Божий одуванчик, раз вертится с тобой!

— Шашни? — я вдруг расхохотался. — Да мы всего лишь прокатились по городу. Я даже шлем не снимал, и она не в курсе, кто я.

— Зато ты в курсе, кто она. Как вообще такое в голову могло прийти? Ты в своём уме?

— О, смотрите-ка, — я демонстративно похлопал в ладоши, — наш моральный страж проснулся! Может, ещё и докладную напишешь директору? Или сразу в газету? Сам-то в жизни всё правильно делал, а?

— Я не обязан перед тобой отчитываться. У нас был с тобой договор: ты учишься и получаешь аттестат, а не устраиваешь мне истерики. Раз ты нарушил правила, то завтра же едешь в реабилитационный центр для трудных подростков. И точка.

Я помолчал, глядя куда-то в сторону. — Знаешь… может, ты и прав.

Взяв телефон, я по-быстрому напечатал последнее СМС для Алёны с обещанием, что скоро вернусь: «Я не отпущу тебя!» Блокирую телефон, чтобы никто не мог заглянуть, и выкладываю на стол телефон, кредитку и ключи.

— Но это не то, что ты думаешь. Просто она… она другая. Не такая, как все. И мне с ней легко. И все твои тысячи запретов не изменят того, что мы будем вместе. А мы будем вместе!

Старик ещё пытался меня вразумить, но я развернулся и молча ушёл.

На следующее утро я уже ехал в реабилитационный центр для трудных подростков. Как сказал отец, это поможет моим мозгам. Я бы здесь остался до окончания школы, но я безумно хотел к ней. Я очень сильно скучал по ней. Мне так сильно не хватало её. Мне не хватало её смеха, её взгляда, даже того, как она поправляла прядь волос, когда задумывалась. Не хватало наших прогулок после уроков, шёпота у подъезда, её руки в моей. Всё вокруг напоминало о ней —