— Ну как? — спросил он. — Закончишь за меня сказку?

— Попробую, — озорно усмехнулся Игнат. — Слушай. Тит, сполна вкусивший пагубность человеческих пороков, решил принять обет изгнанника и уединился в этом замке. Разбогатев, он создает все условия для жизни: прокладывает в болотах тропу, ставит поперек нее Бог знает где найденные старые кованые ворота, чтобы никто не нарушал его уединения. И предусмотрительно ставит их там, где самые непролазные, как зыбкие пустынные пески, трясины. Потом с божьей помощью, не жалея сил и средств, делает капитальный ремонт в здании, роет колодец во внутреннем дворике, чтобы не было проблем с питьевой водой, закупает гору книг, чтобы с их помощью погружаться в неведомые пучины знаний и открытий, завозит мебель и всякую всячину… Когда же он обосновался с дочерью в замке, оставалось сделать последний отчаянный шаг. И его принцип — «уходя, хлопни дверью», — воплощается с изысканным эффектом.

Помолчав, Игнат хитровато улыбнулся:

— Ну, что, устраивает?

— Ты покорил меня не только красноречием, — согласился Колымей, — но и точным изложением концовки.

— Ничего не наврал?

— Все было именно так. После того, как мне предложили уйти из университета, я впал в депрессию. Правда, энергия во мне была, она бурлила, как вулканическая лава, но, оказалось, была скована бронированным сосудом, поэтому никак не могла выйти наружу. Днём за различными хлопотами как-то забывался, но оставаясь один в ночной тишине, не мог не думать о превратностях своей судьбы. Откуда-то издалека все чаще наплывали на меня слова деда Григория: «Одиночество — гигиена души», смысл которых вдруг обрели особое звучание, согрели меня. И ставка была сделана: перечеркнуть былое, выжить за счет титанической работы ума. Когда финансовую проблему удалось решить, путь к мечте открылся. Развалины старого монастыря тогда представляли ужасное зрелище. Кладка угрожала рухнуть от малейшего прикосновения, винтовая лестница обвалилась… Я нашел шабашников-украинцев, объяснил им, что, якобы, городские власти решили реставрировать культовое здание, и для начала надо в нем создать сносные условия. Они не возражали, когда узнали, что я заплачу им столько, сколько они за два года не заработают. После прокладки дорожки через болота завезли четыре машины стройматериалов, продовольствие, чтобы они безвылазно трудились. И уже через полтора месяца здесь можно было жить.

— И тогда ты придумал свою гибель?

— К ней я стал готовиться тогда, когда мог переселиться сюда. К пикнику на пляже я все заранее продумал. В частности, спрятал на противоположном берегу реки в полуразрушенном доме запасную одежду. Переплыл реку, оделся и был таков.

Игнат с восхищением посмотрел на друга.

— Небеса, действительно, преданно служат тебе. Видно ангелам-покровителям не безразлична судьба незаслуженно отвергнутого… Но стоило ли, Колымей, так долго прятать от меня эту тайну?

— Не люблю, друг мой, преждевременно раскрываться. Но теперь вынужден, так как наши средства для безбедной жизни почти исчерпаны. Завтра ночью, когда Полина с Кассандрой улягутся спать, придется прибегнуть к квадрату Е7. Сделать это мне одному теперь не по силам.

— Ты уверен, что там что-то осталось?

— Когда я поднимал ларец, земля под ним провалилась и открылся вход в подземелье, — тихо, почти шепотом произнес Колымей, откупоривая вторую бутылку. — Я спустился на несколько ступенек, но тут в лицо дохнул холодный воздух, темнота вокруг стала сгущаться, заполняя подземелье, и я не рискнул проникнуть внутрь без светильника.

В сознание Вадим приходил медленно.

Ему мерещились гробы, мертвецы, которые плавно кружились над головой, то поднимаясь к потолку, то спускаясь так низко, что почти касались пола. Гробы и мертвецы… Мертвецы и гробы… Откуда-то издалека всплыло лицо Светланы. Захватывало дух от ее красоты. Глаза ее, как два изумруда в яркой роговой оправе, излучающие жгучий темно-каштановый свет. Почему в этом мире, задуманном как благо для его обитателей, кра-сота трепетно погибает под настойчивым натиском жестокости, грубости, насилия? Какая горькая философия бытия!

Словно вспышки зарниц на небосклоне, высвечивались в сознании Другие живописные картины. Какие-то силы, неведомые и коварные, отрывали его от ложа и, уложив в гроб, обитый красной материей, плавно выносили его через распахнутое окно, охваченное вечерним заревом, в темный тоннель…

С трудом открывает глаза. Яркий свет резанул по ним, точно пыль горького перца. Слух улавливает шорохи, скрипы. Где я? Ответ последовал сразу:

— Вы проснулись? — спросила девушка в белом халате.

Он хотел что-то ответить, но язык был сухим и непослушным. Медсестра налила ему стакан воды из графина, стоящего у изголовья. Он положил руку себе на грудь и обнаружил толстый слой бинтов, стягивающих тело.

Он снова закрыл глаза и лежал недвижимо до тех пор, пока его кто-то не потряс за плечо.

— Жан! — слабый голос вырвался из его обезжизненных губ. — Ты ли? — Собственной персоной, — услышал ответ.

Когда Жан сел на стул рядом с кроватью, дверь скрипнула и в палату вошел пожилой доктор.

— Как себя чувствует наш больной? — спросил он у сестры.

— По вашему указанию — начала отчитываться она, — уже проведена интенсивная терапия. Перебинтовали грудь с двумя переломами в ребрах, наложили швы на левую ногу — она тоже с переломом. Больной получил сильное сотрясение головы от взрыва, который, к счастью, был средней мощности. Правда, пока его не успел осмотреть невропатолог, поэтому нет общей картины состояния пациента…

На стойке возле Жана висел сосуд с прозрачной жидкостью, которая через иглу подавалась в руку больного. В окружающей белизне комнаты стояли еще две кровати, аккуратно заправленные.

Доктор, надвинув очки со лба на переносицу, подошел к Вадиму, бросил верх одеяла и приложил руку к перевязанной груди.

— Больно?

— Да, но не очень.

— Вы еще легко отделались, — сухо констатировал доктор, откидывая одеяло обратно. — К счастью, у вас крепкий череп. Конечно, есть трещины, но, думаю, скоро будете на ногах. Считайте, что в рубашке родились. — Поверх очков он глянул на Жана: — А вы, господин следователь, не очень его досаждайте.

Когда доктор с медсестрой вышли из палаты, Вадим оживился.

— Я в отключку попал после этого кошмара, поэтому совсем ничего не помню.

— Благодари дверцу машины, — пояснил Жан. — Она весь удар приняла на себя. Ручка на ней сработала как детонатор, и тебя вместе с дверцей отбросило метров на семь. Травматологи поражены, что ты остался цел, тоже говорят, что ты в рубашке родился. Я бы добавил — и твердолобым. Почему сразу не сообщил мне?

— Не успел.

— Это тебе наглядный урок, — Жан хлопнул себя в бок. — В следующий раз не будешь соваться в пекло без пушки.

— Но Светлану жаль… Сволочи!

Вадим в деталях поведал о происшествии в доме на Знойной. Не забыл сказать