меня крышу сорвало от похоти. Это безумие было какое-то, она меня как будто околдовала. Но я всегда любил только тебя, — перебивает Дима так, будто это должно стать решающим аргументом.

А-а-а, ну раз любил, тогда прощаю.

Удивительно, как быстро мой дражайший супруг умудряется переключаться. Я раньше даже не замечала, что он меняет свой ответ на сто восемьдесят градусов. Всё что угодно скажет, только бы выставить самого себя в выгодном свете.

Хоп — это была ошибка.

Хоп — ладно, не ошибка, просто голая похоть.

Ещё и колдовство приплел.

Какой молодец!

— Да мне плевать, кого ты любил. Дима, я подаю на развод. Это окончательное решение. Хочешь или не хочешь, но мы не будем жить вместе. Я ставлю тебя перед фактом, а не прошу разрешения.

— Родная моя, остынь. Мы оба погорячились, — его голос становится теплым, успокаивающим. — Оба наворотили дел, за которые нам стыдно.

— Я ничего не…

— Не перебивай. Мы оба знаем о своих ошибках, — повторяет это слово с каким-то особым упорством, как будто я тоже умудрилась где-то «нечаянно изменить». — Но мы сможем всё исправить. Ведь в жизни бывают не только белые полосы, но и черные. Неужели ты хочешь разрушить то, что мы строили столько лет?

— Хочу.

Мой ответ короткий. Я устала вести диалог с человеком, который слышать меня не желает. Которому плевать на мои чувства, на меня саму. Который умудрился обрюхатить любовницу, но не дает мне развод.

Такое чувство, что Дима планирует собрать гарем.

— Тогда я тебя без квартиры оставлю, — его тон опять меняется, становится угрожающим и резким.

— Ты не сможешь отобрать совместно нажитое имущество.

— Смогу, — горячо убеждает он, правда, без каких-либо доказательств. — Ты уйдешь от меня голая, в одних трусах. Подумай, оно тебе надо? Неужели ты такого добиваешься?

— Послушай себя. Ты уверяешь, что любишь меня и жаждешь сохранить семью. И тут же обещаешь забрать квартиру. Ты сам не понимаешь, что творишь. У тебя просто агония какая-то.

— Это не у меня агония, а ты совсем рехнулась и не думаешь о последствиях. Ладно, не переживай. Я поживу у родителей ещё несколько недель. Дам тебе время подумать, — произносит он с неприязнью. — Я готов начать заново. Теперь — твоя очередь.

Он вешает трубку первым, а я долго еще пялюсь на мобильный телефон. В голове проносится целый поток нецензурной брани. Кажется, Игнатьев недостаточно ударил его об асфальт — или, наоборот, приложил слишком сильно, и Дима окончательно тронулся рассудком.

— Ну, что? — спрашивает Светка, когда я падаю на пассажирское сидение. — Как поживает господин Кривошеев?

— Кривошеев понемногу сходит с ума. Ладно, ничего страшного, — убеждаю скорее саму себя. — Заявление я подам, и нас всё равно разведут. Его согласие упростило бы процесс, но, в целом, оно не требуется. Представляешь, он обещал забрать квартиру.

— Идиот, — Светка хлопает себя по лбу. — Ты только не отчаивайся. Живи у меня столько, сколько понадобится. Реши все вопросы, разберись со своей жизнью. Может быть, к тому времени ты уже поселишься у Игнатьева.

Она продолжает подкалывать меня на тему моего защитника-босса, а я вспоминаю его мимолетную улыбку и внезапно для самой себя тоже начинаю улыбаться.

Разумеется, я даже не помышляю о каких-то отношениях с боссом.

Но как же приятно, когда тебя кто-то защищает…

Глава 7

Где-то на второй неделе я почувствовала, что мы с Максимом Витальевичем становимся настоящей командой. Первые дни я ещё побаивалась его, опускала взгляд всякий раз, стоило ему пройти мимо. Но мы сталкивались всё чаще, я узнавала о его привычках больше — и уже не считала его небожителем. Обычный мужчина. С чувством юмора. Иногда резковатый, требовательный — но нормальный.

В отличие от Дениса, который показывал свой высокий статус и всегда общался с подчиненными несколько свысока, Игнатьев не делил людей на «своих» и «чужих». Когда у меня раскрутился стул, он сказал:

— А чего тут делать-то?

После чего сам взял отвертку и, закатав рукава дорогущей рубашки, вкрутил все нужные винтики. У него даже мысли не возникло, что работа какая-то несолидная, не подходящая его статусу.

И это меня в очередной раз приятно удивило.

Примерно в то же время я начала защищать его от непрошеных визитеров. Оказалось, к руководителю управления ломятся целые толпы сотрудников по самым глупым вопросам. Первые дни я пускала их безропотно (им же надо прямо сейчас), потом научилась запрашивать причину визита и говорить поистине секретарским голосом:

— Максим Витальевич занят. Он примет вас, как только освободится.

В такие моменты я ощущала себя грозным Цербером на страже хозяина. Никого не пущу. Не трогайте человека. У него и так много работы, пообедать не успевает.

Срочные бумаги? Положите в синенькую папочку. Очень-очень срочные? Тогда в черненькую.

Вид Максима Витальевича, обложенного чашками с кофе, документами и сигаретами, стал для меня привычным и почти родным.

Он поручал мне не только секретарские задачи, но и финансовые. Посчитать, свести, отобрать результаты. Иногда я удивлялась: неужели Марина тоже проводила анализ показателей, от которого у меня мозг набекрень съезжает? Порою задания ставили меня в тупик, и приходилось часами копаться в интернете, пытаясь в них досконально разобраться. Повезло, что сроки Игнатьев всегда ставил выполнимые. Он был не из тех руководителей, кто просит сделать «вчера».

Да и чего обманывать, мне нравилась такая работа. Я бы рехнулась, если бы весь день только отвечала на звонки и улыбалась посетителям.

Последние две недели я жила у Светки, но чувствовала, что пора от неё съезжать. Одно дело — погостить несколько дней. Совсем другое — поселиться так прочно, что уже машинально говоришь «едем домой», подразумевая её квартиру.

Заявление на развод было подано, и я с нетерпением ждала дату слушания. Здравый смысл подсказывал: мне еще придется побороться за свою свободу. Но Дима больше не названивал, и сама я не пыталась пойти на контакт.

Как говорится, встретимся в суде.

Слухи о нас с Максимом Витальевичем первое время разрастались и множились. Вечерами Света пересказывала мне самые смачные сплетни, а я так поражалась полету фантазии, что не знала: смеяться или плакать.

— А по утрам ты встречаешь его нагишом, лежа на столе, — говорила подруга, лукаво ухмыляясь.

— Зачем?

— Потому что он мужчина темпераментный и не прочь начать рабочий день с жаркого секса.

— А-а-а, логично, — понимающе кивала я, представляя себя верхом на священном столе Игнатьева, голой попой придавливая важные бумаги, подписанные директором банка.

К сожалению или счастью, но жаркого секса мне Максим Витальевич не предлагал. Он