Я рухнул на землю, и почувствовал, как ветер обдумывает напряжённые мышцы. Чары врага сожгли мой китель вместе с остатками рубашки. Хорошо хоть штаны уцелели.

Найдя взглядом мага, который уже готовился повторить свой удар, я вбросил в собственное тело магию, разгоняя его до предела. Рывками двигаясь из стороны в сторону, я не дал одарённому прицелиться вновь. А когда он оказался передо мной, я схватил его за горло и оторвал от земли.

— Тварь! — выдохнул он, и в его глазах заискрило от магии.

Что он намеревался сделать, выяснять я не стал. Одним движением сломал магу шею, и поспешил дальше. Здесь было полно пострадавших, и я обязан им помочь.

* * *

Дорога на Выборг.

— Кто это такой? — негромко спросил гвардеец, споро перезаряжая автомат.

Мимо них только что промчался совсем молодой пацан в оборванном и грязном кителе медицинской службы. Двигался он слишком быстро для обычного человека. А стоило ему заметить кого-то из нападавших, мальчишка оказывался рядом и что-то делал с врагами. Такое, что те вопили от боли, не переставая, пока не сорвётся голос.

— Корсаков Иван Владимирович, — ответил гвардейцу старший по званию. — Пошли, за нас он всю работу не сделает.

— И откуда он здесь взялся?

— Так он целитель, — фыркнул командир. — Всё, Федя, отставить разговоры. Готов? К бою!

В этот момент с неба сорвалась очередная молния. Заклинание настигло Корсакова прямо в очередном прыжке. Вспышка света на мгновение скрыла целителя, а в следующий миг лишившийся верхней одежды Корсаков приземлился и, не оглядываясь, рванул в сторону посмевшего ударить чародея.

— Нихрена себе целитель, — выдохнул Фёдор.

Иван Владимирович поднял вражеского мага за шею над землёй, и по совершенно безразличному лицу Корсакова было видно — целителю плевать на жизнь человека в его руке. Он положил ладонь на лоб чародея и безо всяких сомнений сломал тому шею, как курёнку.

— Хорошо, что он на нашей стороне, — выдохнул гвардеец уже на бегу к вагону её императорского высочества.

* * *

Некоторое время спустя. Иван Владимирович Корсаков.

Я сидел на путях, бездумно глядя на собственные руки. Вокруг всё ещё суетились жандармы с гвардией и полицией. Пленённых нападавших вывезли, обе Долгоруковы отправились в Выборг под охраной. Меня пока не трогали, давая отойти от количества пропущенной через себя силы.

— Неплохо вы себя показали, ваше благородие, — раздался мужской голос надо мной. — Держите, а то замёрзнете ещё.

Мне на плечи упал китель медика. На два размера больше — явно раньше принадлежал главе выборгского отделения. Сам целитель уже был мёртв, когда я добрался до первого вагона. Убило его заклинание или пуля, я не рассматривал. Главное, что он скончался, и если бы не ещё тройка выборгских целителей, мне пришлось бы делать всё одному.

И, честно признаюсь, я бы не вытянул. А так почти всех спасли. Конечно, были и потери — во время начала атаки, когда часть вагонов сбросили с рельс магией, и после, когда нападавшие устраивали хаос и неразбериху.

— Спасибо, — обернувшись, произнёс я.

Родионов присел рядом со мной и, достав блокнот, вооружился карандашом. Понятно, что меня тоже будут опрашивать, как-никак я был важной частью операции спасения. Да и, откровенно говоря, хрена с два бы получилось взять кого-то в плен, если бы не мои действия. А вероятнее всего, ещё бы и из Долгоруковых кто-то погиб.

— Рассказывайте, Иван Владимирович, — произнёс Платон Демьянович. — Мы никуда не спешим, просто лучше будет, пока вся информация у нас появится по горячим следам. Сами понимаете, протащить такую группировку наёмников на железную дорогу, по которой едет поезд с Долгоруковыми — это не то же самое, что ларёк ограбить. Всё очень серьёзно, ваше благородие.

— С этим сложно спорить, — ответил я. — Слушайте.

На то, чтобы рассказать всю историю от начала до конца, у меня ушло около получаса. Время, которое на самом деле пролетело незаметно, стоило попытаться о нём поведать во всех возможных деталях, оказалось очень длинным. Казалось, всё нападение уложилось минут в десять-тридцать. А пока я говорил с Родионовым, у меня чуть язык не отсох.

Всё это время Платон Демьянович делал пометки в своём блокноте. Уточняющих вопросов он не задавал. Где-то я видел, что он хмурится, в других местах едва уловимо хмыкал. Я был далеко не первым, кого опрашивали, так что старшему офицеру было с чем сравнивать мои слова. Потом-то всё ещё не раз откорректируют, чтобы сопоставить картину случившегося.

— Знаете, Иван Владимирович, — обратился ко мне Родионов, когда я закончил. — Вы крайне опасный человек, оказывается. Я бы никогда не подумал, что вы можете вот так лихо ломать шеи и калечить людей десятками.

Мне оставалось только плечами пожать.

— Я что-то стал попадать в переделки, Платон Демьянович, — проговорил я. — И вот сегодня я пришёл к выводу, что неправильно подхожу к своему, так сказать, облику в глазах общества.

Он вскинул бровь, выражая недоумение, и я решил пояснить:

— Понимаете, Платон Демьянович, когда люди считают тебя слабым, они пытаются тебя прогнуть. Не боятся рассчитывать на то, что у них не выйдет. Что я вытяну и себя из плохой ситуации, и окружающим помогу. А сегодня, когда я понял, что всё это — только начало огромной политической войны, в которой настоящие виновники не участвуют лично, я решил, что с меня хватит. И буду теперь вести себя так, чтобы любой из интересантов отменял свои планы, если в них попадал я. Потому что будет знать — исполнителей не убьют при исполнении, а возьмут покалеченными, но живыми. Что там, где находится Корсаков, сопутствующий ущерб ведёт лишь к возрастающим рискам раскрытия. И тогда либо они начнут свои планы отменять, либо доведут меня до того, что я однажды приду к ним домой точно так же, как пришёл к Мироновым, и собственными руками решу вопрос. В отличие от всех участников этого конфликта я не боюсь потерять лицо, или выглядеть в глазах общества монстром. Нет, я целитель, Платон Демьянович. Но так вышло, что именно целители — лучшие на свете убийцы. И забывать об этом никому не стоит.

Я поднялся на ноги. Старший офицер тоже не остался сидеть.

— Так и передайте его императорскому высочеству, — сказал я, после чего стянул с себя чужой китель. — А мне пора к моим людям. Они, конечно, не пострадали, но они — мои люди, и я должен быть с ними. А форму передайте родственникам погибшего, мне такое носить не по чину.

Платон Демьянович ничего мне не