class="p1">В себя меня приводит какой-то странный шорох. Оборачиваюсь.

Рамиль стоит в дверях. В черной футболке и спортивных штанах. С растрепанными волосами. И с таким сонным лицом, что мои слезы высыхают, а губы невольно растягиваются в слабой улыбке.

Господи. Ну почему он с утра еще красивее?! Что за напасть?

— Я тебя разбудила? Извини…

— Ничего. У тебя, походу, тоже те еще родственнички?

Смеюсь. Звук выходит немного влажным из-за так и не пролитых слез.

— Ну, знаешь! До твоих моим далеко. Они уже проснулись?

— Без понятия. Пойдем на разведку?

— Может, ну его?

— А как же кофе?

— Ну-у-у… Кофе — аргумент. Сейчас умоюсь только…

— Я думал, ты сваришь, — чешет в затылке Рамиль.

— Кофе в постель должен носить мужчина.

— Так мы ж вроде не в постели.

— Ты начни уже хоть с чего-нибудь. А там, глядишь, и до постели дойдет.

Глава 11

Рамиль

Ревность — отвратительное чувство. Особенно когда ты не имеешь на нее права.

Выхожу из спальни, потому что иначе просто свихнусь.

В доме тихо. Но после устроенного Мариной спектакля с «охами» и «еще-еще» у меня до сих пор в немного шумит в ушах, а член стоит как в те времена, когда я, пятнадцатилетний, открыл для себя мир порнушки.

Твою мать.

Спускаюсь вниз босиком. Открываю холодильник. Достаю воду. Пью прямо из бутылки, потому что плевать. Она еще его любит, да? Этого придурка. Даже после всего, что он сделал… Она. Его. Любит.

И это почему-то бесит меня сильнее, чем должно. Очевидно, потому что я не могу найти этому рационального объяснения. Нет, я понимаю, что люди не могут отключать по щелчку чувства. Но одно дело — понимать. И совсем другое — лежать рядом с женщиной, которую хочешь, как никого и никогда не хотел, и знать, что у тебя тупо ноль шансов, как бы старательно она не стонала в ухо.

Сжимаю бутылку так, что пластик противно хрустит.

Ненавижу чувство собственного бессилия.

Господи, да я самого себя ненавижу! Почему я ей так увлекся? Мало мне баб? Нет. Любая эскортница с радостью скрасит мое одиночество. А к иному формату я никогда не стремился, потому что территория чувств — моя Терра инкогнита, которой я вполне осознанно сторонился как раз для того, чтобы не чувствовать всего того, что чувствую, блядь, сейчас!

Сцепив зубы, перевожу взгляд на темное окно. За стеклом чернеет лес. Но я знаю, что где-то там, за елками, стоят наши недоделанные грядки. Которые будут напоминать о Марине, даже когда она свалит. И чтобы этого не допустить, мне хочется выйти туда прямо сейчас и все разрушить. Потому что ломать самому всегда легче, чем однажды обнаружить, что у тебя это отобрали.

Но она расстроится, если я так поступлю.

А мне не хочется, чтобы она расстраивалась. Даже если потом мне самому придется несладко.

Ощущение, что мне тесно в собственной шкуре, сводит с ума. Вспоминаю разруху на заднем дворе и неосознанно начинаю расчесывать руки. А поймав себя на этом, мысленно стону — да бля! Ну, какого черта? Ну, почему даже сейчас я себя накручиваю вместо того, чтобы взять от жизни хотя бы то, что само идет в руки?! В конце концов, сейчас-то она в моей постели, а не в постели долбанного Тёмочки.

Откинув назад пятерней волосы, закусываю щеку и достаю из кармана треников телефон. Найти этого мудака несложно. Пролистываю его профиль. К счастью, там нет фото с Мариной. Он предусмотрительно их удалил. А может, и вовсе не выкладывал с ней фотографий, с самого начала не желая себя компрометировать их связью.

Сощурившись, разглядываю его слащавую рожу в попытке понять, что для нее — красиво. Ну-у-у… Он — голубоглазый блондин. Если таковы ее вкусы — у меня ноль шансов.

Перевожу взгляд на свое отражение в темном окне и криво усмехаюсь. И дело ведь не в том, что я урод. Сейчас, конечно, я понимаю, что выгляжу неплохо. Знаю цену своему имени, костюму, часам. И вполне осознаю, что мне достаточно посмотреть на женщину определенным образом — и она сама сделает шаг навстречу. Но это осознание не отменяет того, откуда я родом.

А родом я из детства, в котором был нескладным толстым валухом с гноящимися прыщами и ощущением собственной неполноценности. Мать твердила, что внешность для мужчины не главное. Главное — дисциплина, интеллект и результат. И заставляла меня часами пересматривать партии чемпионов, будто надеясь, что это вобьет в меня ее слова намертво. Проблема в том, что мне было пятнадцать, а за доской сидели преимущественно взрослые мужики, которых женщины вряд ли хотели из-за их сицилианской защиты. Словом, это все было абсолютно бесполезно. И наверное, именно поэтому даже сейчас, когда я объективно давно уже не тот закомплексованный подросток, внутри меня все равно живет страх, что если убрать деньги, статус и имя — на меня никто не посмотрит.

Кроме Марины, которая, да, поначалу зацепила меня исключительно внешностью. Но потом-то я ее узнал поближе и понял, какая за этой внешностью глубина… Вот уж кому плевать на то, чего я достиг. Ей вообще, кажется, все равно, кто я... А я ловлю себя на том, что начинаю в этом нуждаться. Ну, то есть… нуждаться в ней. До нее я был практически неуязвим, а теперь словно без кожи. И это очень некстати. Потому что у меня на носу турнир в Дохе. И мне не то что кожа нужна. Мне хорошая такая броня не помешает!

Телефон в руке вспыхивает уведомлением от менеджера. Расписание уже утверждено. Вылет — в понедельник. Заезд в отель. Аккредитация. Закрытая пресс-конференция. Потом жеребьевка. Ну и сам турнир...

Медленно выдыхаю.

Для большинства людей шахматы — какой-то недоспорт. Извечный повод для шуточек. Иногда мне хочется взять таких умников за шкирку и показать, как на самом деле выглядит подготовка к серьезному турниру. Когда ты пашешь месяцами. Без выходных. Подчиняя подготовке всю свою жизнь. Сон по расписанию. Питание. Никакого алкоголя, потому что от него тупеешь. Вообще ничего, что могло бы как-то туманить мозг.

На высоком уровне шахматы — это война на истощение. Особенно когда твое имя чего-то стоит. Ты выходишь не против человека, а против многомесячной подготовки целой команды. Тебя изучают. Разбирают на атомы. Каждый твой шаг под лупой.

Я знаю шахматистов, которые перед турнирами неделями не разговаривают ни