собственные мысли. Достоевский рассказывал о Раскольникове, о старухе, о той страшной грани между правом и совестью, а я видела, как глаза его загораются, как идея, которую я когда-то знала лишь по страницам книги, рождается заново — живой, трепещущей, мучительной.

Я записывала. Чернильные линии стелились по бумаге, пока за окном сгущалась ночь. Иногда Фёдор Михайлович вскакивал, ходил по комнате, жестикулируя, иногда склонялся над столом рядом со мной, и наши плечи соприкасались. В такие минуты воздух между нами снова начинал дрожать, но мы оба делали вид, что не замечаем этого.

Когда часы пробили далеко за полночь, мы наконец остановились. Достоевский выглядел усталым, но счастливым — таким счастливым, каким я его ещё не видела.

Он проводил меня до двери. В прихожей взял мою руку и склонился над ней долгим, трепетным поцелуем.

— Сегодня... сегодня мне было так хорошо, так благостно, как давно уже не бывало ни с кем, — произнёс он тихо, не поднимая глаз. — Благодарю вас, Надежда. От всего сердца.

Я почувствовала, как щёки мои вновь вспыхнули.

— Я могу сказать о себе то же самое, Фёдор Михайлович. Доброй ночи вам.

— Доброй ночи, — ответил он, и в голосе его прозвучала такая нежность, что у меня сжалось сердце. — До новых встреч... Я буду ждать.

Я вышла на лестницу, и дверь за мной закрылась тихо, даже благоговейно. Спустившись вниз, я остановилась на миг, прислонилась к холодной стене. Сердце колотилось. В голове звучали его слова, его голос, его идеи. Они пели и кружились, они наполняли меня целиком. И с этим я уже точно ничего не могла поделать.

Глава 23

Я входила в квартиру в каком-то безумном приподнятом настроении, словно вся ночь наполнила меня особым, священным светом. Музыка ещё звучала в ушах — не музыка, но ритм слов, волны мысли, что текли из его уст, обволакивая, пронизывая, оживляя каждую клеточку моего существа. Я была опьянена — не вином, но чем-то гораздо более опасным. И даже немного забыла, что дома ждёт Полина...

Квартира была темна и тиха. Я уже готова была пройти в свою комнату, когда заметила свет в гостиной. Дверь была приоткрыта — щёлочка золотистого света, словно ждущая, чтобы я заметила. Когда думала наравиться туда, внезапно дверь открылась, и вышла Аполлинария.

Я вздрогнула от неожиданности.

— О господи, как же ты меня напугала, сестрица, — выдохнула я, всё ещё стоя в полумраке прихожей, чувствуя, как волна опьянения медленно уходит, уступая место смутной тревоге.

Аполлинария глядела на меня. Я обратила внимание на её лицо — осунувшееся, серое, как если бы человек долго болел или долго не спал. Её глаза в свете лампы из гостиной казались чёрными — не тёмными, а именно чёрными, как две дыры, через которые смотрит в мир отчаяние. Она смотрела долго, не шевелясь, не произнося ни слова. В этом молчании было больше обвинения, чем в любых словах.

— Я думала, ты спишь, — продолжила я неловко, замечая, что сестра даже не переоделась в ночнушку.

Полина медленно двинулась в гостиную. Не зная, что делать, я последовала за ней.

— А что же ты ещё в платье? — спросила я осторожно. — Время-то уже какое. Давно спать пора.

Полина медленно наклонила голову, не отводя от меня взгляда.

— Да, сестра, — произнесла она тихо, но с такой тяжестью, что у меня по спине пробежал холод. — Время позднее, и спать уже давно пора. А не по гостям засиживаться.

Щёки мои вспыхнули мгновенно, точно их обдали кипятком. Я опустила глаза в пол, чувствуя, как жар разливается по шее и ушам. Стыд — глупый, детский, невыносимый — обжёг меня до самых корней волос. И при этом я понимала: стыдиться-то, по сути, нечего. А всё равно хотелось провалиться сквозь землю.

— Да я как-то совсем забылась о времени, — пробормотала я. — Так бывает.

— Да, — эхом отозвалась Поля. Она стала медленно, почти церемониально, обходить меня по кругу, как будто участвовала в каком-то древнем ритуале. С каждым шагом моё сердце ускорялось. Я стояла посредине гостиной и чувствовала себя пойманной в сети. — Так бывает. В приятной компании. Голос её был ровен, почти ласков. — А что, сестрица, правда же приятной была компания?

Полина остановилась прямо напротив меня. Расстояние между нами было невелико, но казалось — пропасть.

Я сглотнула. Сердце стучало где-то в горле. Лгать не хотелось. Да и смысла не было — она уже всё знала или почти знала. Слово «компания» было произнесено с лёгким ударением, будто в нём скрывалась целая история, целый роман о предательстве.

Я почувствовала, как щёки мои вспыхивают, словно я лежала под летним солнцем без защиты. Стыд поднялся волной, горячей и удушающей. Я опустила глаза, не в силах выдержать её взгляд.

С одной стороны, казалось, что нечего мне особо стыдиться — я действительно только обсуждала литературу, только слушала его идеи. И всё же... с другой стороны, стыд жгал меня так, будто я совершила нечто страшное, нечто неверное. Может быть, и совершила...

— Да. Компания была приятной, — ответила я, и эти слова прозвучали так жалко, так безнадёжно, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

Полина остановилась.

— А не расскажешь ли, с кем ты была? Или это секрет?

Вопрос был задан тихо и будто бы нежно, но под этой нежностью скрывалась такая холодная сталь, что я ощутила её физически — как если бы прямо в спину мне упёрся кончик клинка.

Я долго молчала.

Можно было солгать. Можно было придумать имя, выдумать историю, спасти себя. Но когда смотрела на сестру, я понимала, что ложь будет последним ударом по уже разбитому сердцу.

— Да, от чего же секрет? Никаких секретов. Я гостевала, — сказала сдавленным голосом.

Полина медленно прошлась по мне взглядом.

— У кого?

Я не могла больше держать это в себе. Слова вырвались из меня, быстрые, торопливые, словно я боялась, что сейчас же передумаю и всё скрою.

— У Федора Михайловича. Я была в гостях у Достоевского.

Полина смотрела на меня долгим, тяжёлым взором. Челюсть у неё напрягалась, сжималась. Затем она сделала глубокий вдох — медленный, как если бы набирала воздуха, чтобы выплыть из небытия, — и произнесла на выдохе:

— Благодарю, что не лукавишь. Уже за одно это стоит мне быть благодарной.

В её словах не было гнева. Было что-то гораздо худшее — была благодарность за честность. Благодарность за то, что я подтвердила то, что она уже знала. Это было хуже любого крика, любого обвинения.

Полина сделала