на левом бедре и распухшее запястье.

— Каллиган?! — в её голосе вспыхнула ярость.

— Нет.

— Кто тогда?

Я выждал паузу:

— Винсент. Бастард лорда Тита.

Гертруда резко замерла. Её глаза сузились. Она отлично знала это имя — в замке знали всё о каждом роде.

— Он… переступил меру? Удар был запретным?

Я задумался. Это был важнейший вопрос всей сегодняшней комбинации.

Если я скажу «да» — Гертруда побежит к кастеляну или графу. Поднимется шум. Винсента выдернут на конюшню и отдерут плетьми. Его отца поставят в неловкое положение.

И я формально выиграю этот день.

Но политически я проиграю навсегда. Вся оружейная будет знать: Марк Дерстен не держит удар и бегает жаловаться бабке.

Я качнул головой:

— Нет. Всё было строго по правилам мастера Каллигана.

Гертруда долго всматривалась в моё лицо. Затем сокрушённо качнула головой:

— Тогда терпи, соколик. Терпи.

Она принесла ведро с ледяной водой и мокрую ветошь, принимаясь врачевать мои ссадины.

Я лежал на соломке и разглядывал свои распухшие пальцы.

Сегодня я проиграл разгромно. Публично. Всухую.

И всё же это не было поражением.

Потому что я вычленил главное правило этой игры: настоящая сила в этом мире заключается не в умении махать мечом. Она заключается в праве наносить удар так, чтобы закон был на твоей стороне.

Винсент владел этим ремеслом в совершенстве. Конрад владел им от природы.

Значит, и мне придётся освоить эту науку. Не бить сильнее — бить законнее.

Я провалился в тяжёлый сон под привычный, неумолимый гул кузнечного молота за стенами.

Сегодня его ритм казался мне не просто шумом замка. Это был отсчёт времени до нашего следующего хода.

Глава 7

# Глава 7. Можжевельник и серебро

1

В тот вечер замковая кузница молчала.

Я осознал это далеко не сразу. Сначала я просто шёл через внутренний двор после очередного тяжёлого часа в оружейной — медленно, бережно переставляя ноги, потому что левое бедро всё ещё ныло тупой гематомой после подлых ударов Винсента, а правая кисть отзывалась режущей болью при попытке сжать пальцы в кулак.

У размытого дождём колодца в глухом западном крыле донжона я остановился, чтобы перевести дыхание, и внезапно погрузился в плотную, необычную тишину.

Это не была абсолютная тишина. В древнем замке никогда не существовало полного безмолвия. Где-то у надвратной башни лениво и глухо брехал сторожевой пёс. На замковой кухне со скрежетом гремели медными котлами. Под навесом конюшни тяжело, надсадно кашлял старый Петер. А сырой январский ветер с тихим свистом скребся в деревянные ставни верхних галерей.

Но молота не было.

Весь день этот тяжёлый, металлический пульс бился снизу, гулко и ритмично, словно у замка Дерстен существовало собственное железное сердце. А теперь сердце остановилось.

Я стоял у колодезного сруба, положив онемевшую ладонь на влажный, покрытый изморозью камень, и смотрел, как в тёмной, глубокой воде на самом дне тускло и зыбко дрожит серое зимнее небо.

Возвращаться в узкую каморку не хотелось категорически.

В большом зале гремели кубками рыцари. В каменных коридорах сновали слуги. Даже в моей собственной комнате на каждом шагу чеканились следы чужого присутствия: привычные узоры Гертрудиных пальцев на одеяле, остывающая миска на сундуке, въедливый, кислый запах лечебных отваров Эльмара.

Здесь, у старого колодца, было пусто. Почти.

— Я так и знала, что найду тебя тут, соколик, — прозвучал сзади знакомый голос.

Я не стал оборачиваться сразу. Голос Гертруды прозвучал тихо, без упрёка и без удивления.

Она стояла у самой стены — грузная, сгорбленная старуха в тёмном суконном платье и потемневшем фартуке. Белый чепец слегка съехал набок, а дыхание было тяжёлым, сбившимся — видно, искала меня по замковым переходам не одну минуту.

Под фартуком она что-то судорожно прятала. Небольшой, круглый предмет, который она прижимала к животу обеими руками.

Я заметил это движение мгновенно. Спрашивать не стал.

Гертруда подошла ближе, встала у колодезного сруба, не садясь на мокрый камень. Сначала долго всматривалась в тёмное нутро колодца, затем перевела взгляд на высящиеся над двором тёмные, закопчённые крыши кухонного корпуса.

— Вечером тут сырость страхолюдная, — тихо роняла она. — Эльмар бы орал на весь замок, увидав тебя без плаща.

— Эльмар орёт всегда, когда не спит, — ответил я, не меняя позы.

— Не всегда, — качнула она головой. — Вот когда он молчит — это куда страшнее.

Она усмехнулась — коротко, сухими губами. И снова погрузилась в молчание.

Я ждал.

Старуха теребила засаленный край фартука, словно забыв, зачем пришла на этот холод. Потом вдруг произнесла совершенно иным, тихим и пронзительным тоном:

— Матильда очень любила этот двор.

2

Я повернул к ней голову.

Гертруда не смотрела на меня — её взгляд тонул где-то в верхушках голых яблонь у замковой стены.

— Не сам колодец, конечно, — продолжала она. — Тут она редко бывала. Но вот по вечерам… когда всё затихало… любила выйти на галерею. Говаривала всегда: «Знаешь, Гертруда, вечерние камни становятся куда честнее людей».

Она сухо хмыкнула, сама не понимая, радоваться ей этим воспоминаниям или плакать:

— Глупость, конечно, барская. Благородные госпожи вечно завернут эдакое речение, а простая баба потом полдня ходит и ломает голову — что же это значило-то?

Я молчал. Имя графини Матильды всё ещё отзывалось во мне странным фантомным чувством. Не отчётливым воспоминанием, а скорее слепой, пустой зоной в сознании, вокруг которой непрерывно ныла тихая боль.

— Она ведь из Ротернов была, — тихо говорила Гертруда, поправляя чепец. — С дальнего Востока. Богатый дом, древний, гордый до невозможности. Её отец, старый граф Ротерн, отдал её в замок Дерстен вовсе не из великой любви к твоему родителю. Нет… Там были их мужские дела: пограничные земли, спорные тракты, присяги, торговые пошлины… — Она махнула рукой. — Бумаги да сургучные печати. А её просто привезли в чужой замок.

Гертруда замолчала на секунду. И добавила тише:

— И она ни единого раза не пожаловалась. Никому.

Сырой ветер шевельнул завязки её чепца.

— Тихая была госпожа. Но не слабая. Это абсолютно разные вещи, Марк. Люди их вечно путают. Говорила она мало, тихо так. Но уж если скажет слово — абсолютно все потом делали именно так, как она указала. Даже твой отец,