кровати, и как на кухне Дора вытирает руки полотенцем, и как в доме пахнет лавандой, дубровкой и застарелым страхом. Я взяла свою тетрадь, маленькую, кожаную, которую принесла из школы, и записала в нее три строки: «Лина. Травница. Ушла. Я — не замена». Закрыла, положила рядом с ключом от школы. Два ключа, обе двери чужие, обе мои.

Он шагнул от порога, сел на табурет, не на кровать. Это было ново. Обычно он садится где выше и смотрит сверху, чтобы голос звучал приказом. Сейчас он сел ниже меня, и плечи у него были опущенные, и руки лежали на коленях ладонями вверх. Я не обманулась. Альфа, который садится ниже, опаснее того, который рычит.

— Я не пришел за этим, — сказал он наконец. — Я пришел сказать тебе про Миру.

— Что с Мирой? — спросила я.

— Она не спала всю ночь, — сказал он. — Она сидела у двери твоей сторожки и слушала, как ты ходишь. Утром она спросила меня, почему ты не идешь к нам в дом. Я не знал, что ответить.

Я промолчала. Старшая спрашивала, почему няня ночует не с ними. Это значило одно — Мира уже выбрала меня в матери, и если я сегодня уйду, она сломается. Это была его цена, которую он не озвучил. Он озвучил Миру, а цену оставил мне.

— Она спросит еще раз, — сказала я. — И тогда я отвечу ей правду. Что я не мать. Что я пришла работать. Что я уйду, когда закончится зима.

— Она не поймет, — сказал он.

— Она поймет, если ты ей скажешь, — ответила я. — А ты не скажешь. Ты ждешь, что она сама догадается, и боишься, что она догадается не о том.

Он поднял на меня глаза, и я впервые увидела в них не приказ и не злость, а усталость. Настоящую, тяжелую, трехсуточную усталость человека, который привык командовать и не умеет просить.

— Я не умею просить, — сказал он, и это прозвучало почти как извинение. — Я умею приказывать. Я умею уходить. Я не умею сидеть на этом табурете и ждать, пока ты решишь.

— Тогда встань и уйди, — сказала я. — Я не держу.

Он не встал. Он посидел еще минуту, глядя на мои руки, потом поднялся, пошел к двери. У порога остановился, не оборачиваясь.

— Я принесу тебе ключ от детской, — сказал он. — Не от дома. От детской. Чтобы Мира не сидела под дверью.

Я ничего не ответила. Дверь за ним закрылась, и я слышала, как он идет по коридору, и шаги у него теперь были ровные, без заминки, и я подумала, что впервые за три дня он выспался хотя бы час.

Утро я встретила в лечебной, а не на кухне. Разница была в том, что на кухне мне подавали, а здесь я сама становилась хозяйкой. Я пришла, когда в доме еще спали, кроме Доры. Дора грела воду на плите, не оборачиваясь, и я поняла, что она ждала меня. Она не удивилась, не спросила, зачем я здесь до рассвета. Она кивнула на чугунок, и я кивнула в ответ. Это был наш договор: я работаю, она не мешает.

Я первым делом сняла с полки связку пустырника, найденную вчера. Положила перед собой. Перевязала по-новому, узлом не на левом конце, как делала та, другая женщина, а на правом. Это была мелочь, но мелочь, которую я могла показать Мареку. Если он спросит, откуда я знаю, что первая вязала иначе, — я отвечу: я прочла это в тетради, которую она мне оставила, в той самой, которую его круг считает пропащей.

Я разложила на столе четыре предмета, как разложила бы доказательства перед советом. Первый — пучок мяты и дубровки для присыпки, той самой, которой я вчера засыпала рваную рану Лучика. Второй — отвар сон-травы, сваренный по рецепту прежней хозяйки. Третий — связка пустырника, перевязанная по-моему. Четвертый — записка. Записка была короткой: «Твоя жена знала, что я приду. Она оставила мне ключ. Я не предам».

Я положила рядом с запиской кожаную тетрадь прежней хозяйки. Раскрыла на странице, где чернилами было выведено: «Если меня не станет — уведу детей к Таис. Она не предаст». Я знала этот почерк. Я знала эту запись. Я знала, что Марек, если увидит, побледнеет, потому что это не слух и не сплетня. Это его рука, его кровь, его слово, переданное через другую женщину мне.

Дора поставила передо мной кружку с отваром. Не с тем, что я варила ночью, а с другим, без сон-травы. Она понимала разницу. Я кивнула, отпила. Отвар был горький, с дымком и полынью, и я поняла, что Дора добавила полынь нарочно, чтобы я не уснула.

— Мне сегодня придется разговаривать с ним, — сказала я.

— Я знаю, — ответила Дора. — Поэтому я тебе и налила.

Шаги в коридоре раздались не скоро. Я успела сварить новую повязку для Лучика, проверить, что рана не воспалилась, пересчитать склянки на полке. Когда я услышала его шаги, я не встала. Я осталась сидеть за столом, с тетрадью перед собой, с четырьмя предметами, разложенными в ряд, как обвинительный акт.

Дверь открылась. Марек вошел, остановился у порога, как вчера у моей сторожки. Он снова был в рубахе, не в куртке, и от него пахло холодным деревом и тем самым дымом, и я подумала, что он тоже не спал. Только сейчас он стоял не у моей кровати, а в моем рабочем месте.

Я не дала ему времени оглядеться.

— Сядь, — сказала я. — Мне нужно тебе показать четыре вещи. Если ты не хочешь их видеть, ты можешь уйти. Но тогда я отнесу их совету.

Он не сел. Он подошел к столу, наклонился, прочел записку. Потом тетрадь. Потом посмотрел на связку пустырника, перевязанную не так, как у его жены. Потом посмотрел на меня.

— Что это? — спросил он.

— Доказательства, — ответила я. — Что я не привела чужого альфу. Что твоя жена знала, что я приду. Что она сама хотела, чтобы я забрала у тебя детей. И что круг самок, который прислал ко мне проверяющую, работает против тебя, а не за тебя.

Он молчал. Я видела, как он прочел запись в тетради, как его пальцы сжались на полях, как он закрыл тетрадь и положил обратно.

— Я не отдам тебе детей, — сказал он.

— Я не прошу, — ответила я. — Я говорю тебе то, чего ты не хочешь слышать. Твоя жена ушла, потому что ты командовал ее телом через поле. Она спрятала от