— Примерно через два дня. — Она хватается за горло, лицо искажается от боли, и она отшатывается, как будто я её ударил. Её реакция инстинктивна. На это тяжело смотреть. И я быстро избавляю её от страданий. — Я не возьму Майло с собой.

Её плечи опускаются, с губ срывается вздох облегчения.

— Спасибо.

Я морщусь, потому что после того, что произойдёт дальше, она вряд ли будет меня благодарить.

— Пока что.

И действительно, в её выразительных глазах вспыхивает гнев.

— Что это значит?

Это значит, что я неравнодушен к ней, хотя, хоть убей, не могу понять почему. Я убеждаю себя, что Эрика — если бы она могла видеть, как её сестра заботится о Майло, — хотела бы этого. Я убеждаю себя, что если Эрика лгала о своей сестре, то дать этой ситуации время, чтобы она разрешилась, — единственный разумный и логичный выход.

Благополучие Майло превыше всего. Это моя настоящая работа как его опекуна.

— Это значит, что я вернусь через несколько недель.

Её щёки розовеют, а тёмные глаза блестят.

— О, так это проверка? Ты собираешься меня оценивать? Кто назначил тебя чёртовым судьёй, присяжными и экс...

— Табита. Я. Не. Знаю. — Это заставляет её замолчать. — Ты была права, ясно? Я ничего не знаю.

Она открывает рот, а затем снова его закрывает.

— Всё, что я знаю, — это то, что истории, которые рассказывала мне твоя сестра, не вяжутся с тем, что я увидел сегодня. Всё, что я знаю, — это то, что мамы Майло больше нет, и я желаю ему только самого лучшего. Всё, что я знаю, — это то, что он целый год говорил о полосатых кошках, а я снова и снова говорил ему, что у меня аллергия.

При последних словах её лицо становится бесстрастным. И это правда. Я всё гадал, почему он был больше одержим полосатыми кошками, чем динозаврами. Это никогда не имело смысла. Но теперь имеет.

Её губы наконец изгибаются в улыбке, и она тихо спрашивает:

— Серьёзно?

— Да.

— У тебя аллергия?

Боже правый, эта женщина готова говорить о чём угодно, только не о том, что её волнует.

— Вроде того. Я не любитель кошек.

Она усмехается и многозначительно смотрит на меня. Мне хочется сказать ей, что она всё неправильно поняла, но я прикусываю язык.

— Послушай, это огромная ответственность, к которой я отношусь серьёзно и к которой я совершенно не был готов, так что можем мы на минутку отложить наши разногласия?

— Ты мне не нравишься.

Я рассеянно делаю глоток вина и смотрю на огромный промышленный холодильник.

— Я так и понял.

— Я люблю свою сестру. Я не знаю, что она тебе наговорила. И я не хочу показаться жестокой, но она никогда не говорила мне, что ты встречаешься с Майло. Просто сказала, что ты очень сексуальный и что тебе нравится уединение, поэтому будет лучше, если я не буду навещать её, когда ты будешь в городе.

Я хмурюсь.

— Ты навещала её?

Глаза Табиты расширяются от удивления.

— Конечно. Чувак, ты издеваешься? Я до сих пор выплачиваю долг за то, что отправила её в лучший реабилитационный центр, который смогла найти. Я часто навещала Майло, чтобы она могла отдохнуть. Она сказала мне, что у неё есть парень, но она пока не хочет его знакомить. Я всегда думала, что это ты.

Что за хрень?

У меня голова идёт кругом от рассказа Табиты. Каждый раз, когда мне кажется, что я знаю, что делаю, Эрика наносит мне удар из могилы. Я не знаю, в какую игру она играла, но, похоже, женщина, которая мне искренне нравилась, использовала меня как дурака. Это трудно принять и ещё труднее понять.

— Это был не я. И она сказала мне то же самое о своём парне. Но я заботился о Майло, когда она была с ним.

Табита поджимает губы и двигает ими из стороны в сторону, как будто ей не нравится то, что она только что услышала, но ничего не говорит.

— Твои родители часто помогают тебе с Майло? — осторожно спрашиваю я. — Мне казалось, они от неё отвернулись.

Табита вздыхает и откидывается на спинку стула. Кажется, что она вот-вот растает и сползёт на пол.

— Это сложно. И мне повезло быть посредником.

В ответ я наклоняю голову, желая услышать больше подробностей.

Она раздражённо вздыхает, прежде чем продолжить.

— Они действительно отрезали её от себя, и в глубине души я их не виню. Когда она была не в себе, с ней было... трудно иметь дело. Они постоянно беспокоились. И это продолжалось долго. Ложь, перепады настроения, исчезновения, воровство. Это стало последней каплей. Она украла их обручальные кольца и заложила их. Они достались от бабушки с дедушкой, и, думаю, это разбило моему отцу сердце.

Я сглатываю комок в горле, а Табита отводит взгляд, часто моргая.

— Какая-то часть меня это понимает. Но большая часть меня злится на них. Потому что я просто… не могла заставить себя разорвать отношения. Я имею в виду, ты же знаешь, — её голос понижается на октаву и становится более хриплым, — это моя старшая сестра. Мой кумир. Даже несмотря на то, что из-за этой чёртовой травмы она покатилась по наклонной, я не могла просто взять и бросить её.

Комок в горле мешает мне говорить. И это к лучшему. Кажется, она в ударе, и я не хочу её перебивать. По правде говоря, я ловлю каждое слово Табиты Гаррисон.

— Итак, я взяла всё в свои руки. И когда Майло появился, я убедила обе стороны. По сути, я сказала им, что для Майло будет лучше, если рядом с ним будут мама, бабушка и дедушка. В конце концов все сдались. И это сработало, но…

Но она несла тяжёлое бремя.

Она морщит нос и отмахивается от этой мысли.

— В любом случае, мои мама и папа были замечательными родителями, а бабушками и дедушками