подумать, — ответил Шубин, не торопясь соглашаться с идеей Зубова. — Иди, я скоро вернусь. Проеду до того места, где раньше стоял, и там остановлюсь. Чтобы в случае чего ты знал, где меня искать. До темноты понаблюдай, а на ночь я тебя сменю.

— А ночью-то зачем за домом следить? — не понял Зубов.

— Если квартира конспиративная, то в нее и ночью могут прийти связные от подполья или даже из самого партизанского отряда. Мы ведь пока с тобой точно не знаем, провалена ли явочная квартира или нет. Может, этот Ковальский спектакль со своей женой разыграли, опасаясь, что их гестапо таким вот образом проверяет. Может, есть договоренность, что к портному связные должны приходить в определенный час дня или ночи. Откуда нам знать? Надо наблюдать.

— Понял, — коротко ответил Зубов и, сунув руки в карманы, ушел.

Глеб несколько секунд смотрел ему вслед, а затем, взяв поводья, велел лошадке:

— Поехали, родная. Нам с тобой сегодня нелегкий день выдался, но уж потерпи.

По дороге Шубин спросил у одного из извозчиков, где можно раздобыть для лошади овса или хотя бы соломы на прокорм, и заехал в названный ему переулок. Он и сам уже чувствовал голод, но старался не думать об этом. Свой кусок хлеба, что лежал у него в кармане, когда он выезжал из Опатува, он отдал девочке, и теперь живот сводило от голода.

«Надо бы и нам с Зубовым чего-нибудь найти пожевать», — думал он, ссыпая купленный для лошади овес в торбу, что нашлась в телеге.

По пути к переулку, в котором теперь жила Агнешка, он заехал в какую-то захудалую лавчонку и на оставшиеся два злотых купил еды и на себя с Зубовым, и на Агнешку с девочкой. Небольшой ржаной, пополам с отрубями, каравай и с десяток картофелин — конечно, не Бог весть какой ужин, но все-таки какая-никакая еда.

Агнешка, когда Шубин внес в квартиру стулья и столик, а потом добавил ко всем этим «сокровищам» еще и хлеб с картошкой, снова расплакалась и не знала, как благодарить Глеба, кинулась было целовать ему руки, но он отдернул их и сердито проворчал:

— С ума ты, женщина, сошла, что ли! Я тебе что, шляхтич какой, чтобы мне руки целовать? Сейчас время такое, что мы, простые люди, должны помогать друг другу. Не так разве говорю?

— Так, пан Петр, так, — плакала Агнешка. — Храни тебя Бог.

Женщина рассказала, что, пока их с Зубовым не было, она прошлась по дому, затем — по соседям и выяснила, что жильцов в бараке немного — всего три семьи. Остальные или уехали, или были убиты, или угнаны, как сестра Агнешки, в Германию.

— Одни соседи нам матрас дали, а другие — чайник и кастрюлю, — похвасталась она Шубину. — Теперь будет в чем картофель сварить.

Глеб дождался, когда картофель сварится, и взял себе и Зубову по две картофелины, а остальное оставил женщине и девочке. Хлеба он тоже оставил больше половины и сказал, что они будут с сыном ночевать в городе. Мол, нашли хорошее место для ночевки. Пообещав вернуться на следующий день, Глеб ушел.

Но обещание так и осталось невыполненным. Вернуться на следующий день и потом, позже, у Шубина и Зубова не получилось.

Глава шестая

Вторая половина дня прошла у разведчиков относительно спокойно. Глеб, вернувшись на то же место, где ему удалось продать соль, продолжил заниматься коммерцией, но неудачно. Никто больше соль покупать не желал, а многие и вовсе обходили его телегу стороной. Когда стемнело, он повернул лошадку и, проехав немного, остановился подле небольшого трактирчика, возле которого его и нашел Зубов. Забравшись в телегу, Анатолий сказал:

— Поесть бы чего, мочи уже нет, как жрать охота.

Глеб передал ему две картофелины, хлеб и бутылку с фруктовым взваром, которую обменял на горсть соли у какого-то мужичка, продававшего этот напиток вразнос по дворам. Каждый в городе сейчас зарабатывал как умел, только бы выжить и не помереть с голоду. А если была еще и семья, то и семью пытался хоть как-то прокормить. Немцы запретили в городе торговлю на рыночной площади, а людей, которые хотели что-то продать, разгоняли, безжалостно забирая у них весь мало-мальски стоящий товар. Потому и приходилось полякам с лотками и корзинами ходить по дворам и домам и предлагать свое добро втихую.

— Жуй и рассказывай, что там у тебя сегодня интересного было, — поторопил Зубова Глеб. — А то пока мы с тобой тут беседуем, Ковальский куда-нибудь уйдет.

— Не уйдет, — уверенно заявил Анатолий.

— С чего ты взял?

— Да вот взял…

По словам Зубова, который наблюдал за подъездом дома Ковальского, почти никто в дом не заходил, и сам портной и его мадам из дома тоже не выходили.

— Что значит — почти никто не заходил? — поинтересовался Глеб. — Кто-то ведь все равно заходил?

— Заходил, — кивнул Зубов, старательно пережевывая картофелину. — Девушка одна заходила с корзинкой. Видимо, из магазина вернулась. Назад она не выходила. Один толстый дядька вошел и тоже не вышел обратно. Видать, жилец, который откуда-то вернулся… Ну и еще — мальчишка-посыльный…

— Погоди. Что за мальчишка и почему ты решил, что это посыльный? — остановил его, задав вопрос, Шубин.

— У него в руках был какой-то сверток. Пробыл он в подъезде минуты три, не больше, и обратно выскочил уже без пакета.

— Понятно, — кивнул Глеб и мысленно отметил, что мальчик может быть связным от подполья. — Еще кто-то входил чужой?

— Сказал тоже, — ухмыльнулся Зубов. — Откуда я знаю, чужой входит или не чужой. Если ты имеешь в виду, входил ли кто-то в подъезд, а потом выходил обратно, то могу сказать, что кроме мальчишки входила и выходила обратно только одна парочка — какой-то молодой немецкий офицерик, судя по погонам — из низших чинов, и с ним молодая пани. Шли не спеша, под ручку. Вошли в подъезд, а вышли обратно примерно через полчаса, и у пани в руках был сверток.

— Не тот, что мальчишка приносил? — быстро спросил Шубин.

Зубов на несколько секунд задумался и даже перестал жевать, а потом ответил:

— Вроде как нет. У мальчишки было что-то завернуто в темную бумагу и размерами поменьше, а пани несла в руках большой сверток в светлой бумаге… А что, это имеет какое-то значение?

— Балда ты, Толик, — посмотрел на него с сожалением Шубин, но дальше пояснять значение своих слов не стал, давая понять, что молодой разведчик сам должен пошевелить мозгами и подумать.

Чем Зубов и занялся.

— Думаешь, что и