и тяжко вздохнул. — Доставай планшет, пиши. Я, Юрий Григорьев сын, божией милостью князь Ромодановский, сим сообщаю, что многолетне длящиеся обиды и каверзы, наносимые роду моему богомерзким кланом Курбских, переполнили чашу терпения моего и отвратили взор мой от благих побуждений. Сим утверждаю объявление войны клану Курбских и намерение извести их, аки собак бешеных, с лика Тверди всех до единого на веки веков… Ну, и далее всё, что положено, добавь. И никуда не отправляй пока, ждем сигнала от Фёдора. Всё ясно?

— Предельно, ваше сиятельство. Позволите вопрос?

— Спрашивай.

— Курбские пассивностью отродясь не славились. Прикажете готовиться к обороне?

— Непременно. Но только так, чтобы княжна не пронюхала.

Озадаченный управляющий кивнул и, получив разрешение, удалился составлять дипломатический документ. А князь набрал номер друга.

— Здорово, полковник! Не желаешь ли погостить у меня со всеми своими буйными молодцами? Не, ничего не стряслось, просто Феденька решил войнушку кое-кому устроить, а они миролюбием не отличаются… Да, подробности позже, но ты выезжай, пожалуйста. Сам-то я у сына подзадержался… Спасибо, дружище.

* * *

Забегаловок в округе было ровно две: памятная мне по вчерашним событиям кхазадская пивная, возвращаться куда пока не тянуло, и навечно оккупированное студентами нашего колледжа кафе «Гримуар», где Нафаня вчера порушил Есугэю спонтанное свидание. Смирившись с тем, что опять, похоже, на какое-то время останусь без телохранителя, я решительно зашагал в этот приют безбашеного студенчества, в котором, по вечернему времени, могло быть шумно.

Но нет, нас встретила гробовая тишина. Потом ее нарушил одинокий дрожащий девичий голос:

— … когда лишь только смерть

нас разлучит. И всё же,

я без стесненья стану говорить,

что астрономию не худо бы учить:

мои глаза на звёзды не похожи!

Зал разразился аплодисментами, к которым горячо присоединился мой телохранитель. Я огляделся, и увидел на сцене, в дальней стороне от дверей. тонкую барышню в длинном розовом балахоне.

— Аделаида Потоцкая, — шепнула Аня. — С нашего курса.

Насладившись любовью публики, Потоцкая с достоинством поклонилась и сошла со сцены, её сменил плотный молодой кхазад.

— Спасибо за аплодисменты для фройляйн Потоцкой, друзья. А мы приглашаем следующего участника нашего состязания. Герр Трубецкой!

Поднялся здоровенный детина со сбитыми кулаками. «Ну, этот сейчас, как Маяковский, пощёчину общественному вкусу залепит!» — предположил я. И не угадал.

Монотонно, довольно высоким голосом Трубецкой начал мямлить:

— Её глаза на звёзды не похожи,

Они и ярче и ценней стократ,

Чем заблудившийся в тумане ёжик,

И даже чем стремительный домкрат!

«Вот это да! — офигел я. — Да он абсурдист, и тонко издевается надо всеми!» Но опять ошибся: образы у него, конечно, и дальше были не пришей кобыле хвост, но довольно быстро стало ясно, что мальчик всего лишь графоман. Ему и не хлопали почти — пусть спасибо скажет, что и не свистели.

— Федор Юрьевич, мы сюда, кажется, ужинать пришли? — ехидно осведомился Дубровский, и я спохватился. К счастью, на большом удалении от сцены оставалось несколько незанятых столиков, и один из них приютил нашу компанию. Здраво рассудил, что гурманствовать тут едва ли придется. а поесть надо, и честно сказал, что съем всё, что дадут, без разбора. Очень надеюсь, что Дубровский перед серьезной операцией не станет шутить и кормить меня всякой дрянью.

Есугэй, как завороженный, во все глаза пялился на сцену, и волей-неволей я к нему присоединился.

— Напомню, друзья, условие нашего состязания: написать стихотворение из строчки сто тридцатого сонета графа Оксфорда «Её глаза на звёзды не похожи», и, по возможности, избегать пересечений с оригинальным текстом. А у нас следующий участник, фройляйн Майя Давыдова. Похлопаем! — произнес ведущий и спрыгнул в зал.

На сцену взлетело очередное эфирное создание в полупрозрачном платье и с довольно аляповатым макияжем на лице — он, по всей видимости, должен был транслировать миру таинственность и загадочность барышни. Но послушаем.

— Её глаза на звёзды не похожи,

Мои — вполне.

И пусть она хоть вылезет из кожи,

Всё — мне.

И так далее, и тому подобное, бесконечное вдалбливание в грязь гипотетической соперницы чувством несокрушимого собственного превосходства. Позиция сильная, конечно, но — скучно и как-то неприятно. Аплодисмент госпожа Давыдова, впрочем, сорвала. Дальше, одна за другой, выступили вовсе уж беспомощные графоманки, и я совсем заскучал — о делах в публичном месте заранее условились не говорить. Но тут принесли много жаркого, и я отвлекся на еду. Есугэя пришлось отвлекать принудительно — настолько он утонул в море не самой хорошей поэзии. Но приказ есть приказ, так что телохранитель забросил в себя два горшка мяса с картошкой и специями, стараясь при этом не отвлекаться от происходящего на сцене. Но вот, наконец, всё кончилось — и жаркое, и поэзия. Дубровский уже ушел в машину, мы пили чай, а на сцену снова вышел кхазад-ведущий.

— Вот и всё, дорогие друзья, и настаёт время подводить итоги нашего сегодняшнего состязания… Или кто-нибудь еще хочет выступить?..

— Да, хочет, — вскочил бывший темник монгольского войска. — Позвольте мне, уважаемый, — и пружинящей походкой пошел через весь зал к сцене.

Я изо всех сил держал непроницаемое лицо, хотя мысленно схватился за голову.

— Ого, давно у нас не было таких сюрпризов. Здравствуйте! — поприветствовал его ведущий.

— Да будет Великий Тенгри милосерден к этому дому, — степенно ответил Есугэй.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Евгений Фёдорович Рукоприкладский.

Тут я мысленно зажал себе рот, чтобы не заржать.

— Какая интересная фамилия у вас!

— Происходит от рода деятельности, — пожал плечами мой телохранитель.

— И что же, герр Рукоприкладский, вы, откуда-то узнав о нас, написали стихотворение по строчке графа Оксфорда?

— Нет, — простодушно ответил он. — Я покушать пришёл. Слышу — стихи читают. Ну, и сочинил.

— Вот это да! Судари и сударыни! Сейчас свой экспромт прочтёт наш таинственный незнакомец — Евгений Фёдорович Рукоприкладский! Просим! Просим! — тут зал весело загудел и зааплодировал.

Есугэй коротко кивнул, сделался серьезен, как перед боем, и начал.

Её глаза на звёзды не похожи.

На солнце не похожи и луну.

На изумруды не похожи тоже,

И на волну, что нас влечёт ко дну.

Её уста, пожалуй, несравнимы

Ни с чем, что видел в жизни я своей.

Когда она опять проходит мимо,

То нет меня несчастней и больней —

Один лишь взгляд ищу я в мире этом,

Один лишь взгляд тех несравнимых глаз.

И это хуже, чем