прямо. Смеётся по-настоящему. Говорит то, что думает, без наигранности.

Я смотрел на неё и думал одно: как она такой осталась. В этом мире. Такой невинной, чистой, искренней.

Приказ пришёл в пятницу.

Специальное задание. Сроки открытые. Я читал бумагу стоя. Старая привычка, когда информация тяжёлая, лучше стоять. Перечитал дважды. Сложил. Убрал в папку. Потом долго стоял у окна и смотрел во двор, не видя ничего перед собой.

Антон узнаёт в тот же вечер. Мы сидим на его кухне, в съемной квартире однушке, он наливает, я игнорирую.

Он смотрит на меня через стол, будто сейчас скажет то, что я и так знаю. Просто молчу, потому что не хочу эту слышать.

— Ты хотел предложение делать, — говорит он, без вопроса в тоне.

— Да.

— Перед таким заданием. — Он наклоняется вперёд, ставит локти на стол. — Егор. Ты вообще думал, что ты с девочкой делаешь? Она красивая, живая, ей всего двадцать, жить только начинает. А ты к себе привяжешь и что? Она будет сидеть, ждать? Год? Три? А если не вернёшься… она кто тогда? Ни вдова, ни свободная. — Он замолкает. Потом тихо, почти без интонации: — Это не любовь, Егор. Это чистый эгоизм. Ты о себе думаешь, не о ней.

Эгоизм.

Я иду домой пешком, через весь город, в темноте, под мелким дождём. Мне надо двигаться, когда думаю. Антон сказал вслух то, что я три недели не давал себе додумать до конца. Останавливал на полпути. Потому что дальше только обрыв. Прыжок без страховки.

Она будет ждать. Я знаю Варю. Она будет ждать молча, без ультиматумов, без сцен, без истерик. Будет жить в этом ожидании, как в душной комнате без окон. А я могу не вернуться. Это не страх — это арифметика. Жёсткая, без скидок. Я знаю статистику. Я знаю, какие бывают задания с открытыми сроками.

Честный человек не берёт обязательства, которые не сможет выполнить.

Всю ночь не сплю. Лежу на спине, смотрю в потолок. Раскладываю всё по полочкам. Варианты, потери, последствия. Это я умею. Это я делал сотни раз в поле, с холодной головой, в сложных ситуациях. Но сейчас голова не холодная. Сейчас где-то за грудиной, будто кто-то медленно закручивает болт, виток за витком, без остановки.

К четырём утра я знаю, что сделаю.

И знаю, что мягко нельзя.

Мягко — это оставить зазор.

Она потянется в него и увязнет, словно в болоте.

Злость отпускает, надежда держит намертво.

Значит, надо жёстко. Значит так, чтобы не осталось ничего.

Утром достаю кольцо из кармана. Смотрю на него секунду, не больше. Кладу на полку. Рука не дрожит. Но внутри все сжимает с силой, будто в стальной кулак.

Я встречаю ее по дороге из универа.

Она улыбается, когда видит меня. И сразу, будто зажигаются миллионы ярких лампочек вокруг. Просто увидела меня и улыбнулась. Потому что рада. Потому что не умеет иначе.

Я засекаю эту улыбку и запираю её где-то глубоко внутри себя, туда, откуда не достать.

Мы идём по парку. Начинается дождь. Она молчит, но я чувствую, как скашивает взгляд, чуть сближается плечом, ищет контакт. Она уже чувствует. Всегда чувствовала раньше, чем слова оседали между нами.

Я останавливаюсь.

Поворачиваюсь к ней и смотрю. По-настоящему в последний раз.

Капли дождя оседают ей на волосы. Она не убирает их с лица, просто смотрит на меня снизу вверх, и в её глазах уже живёт тревога, тихая, ещё без имени.

Она красивая. Боже, какая она красивая, и я запрещаю себе думать об этом, сжимаю зубы до ломоты в челюсти, до железного привкуса на языке.

— Мне было приятно провести с тобой время.

Слова выходят ровно. Сухо. Я слышу их со стороны. Чужой голос, не мой. Я отделился от себя секундой раньше. Отошел в сторону и держу дистанцию, потому что иначе не выйдет.

Её лицо меняется. Едва заметно. Уголки губ ползут вниз. Брови чуть сведены. Она ещё не верит. Ждёт продолжения.

— Мы расстаёмся, Варвара.

Её полное имя. Я произношу его, и что-то за грудиной проворачивается с хрустом, как будто болт сделал последний виток. Она моргает. Один раз. Медленно. В её глазах что-то гаснет. Не сразу, не резко, как гаснет свет, когда садится батарея. Постепенно бледнеет.

И я вижу это. Вижу секунду, когда она понимает, что это не сон.

Руки в карманах. Пальцы сжаты в кулак. Никто не видит, как у меня разом ломаются все кости, выворачивает нутро от тупой боли.

— Забудь меня, Варя. Поиграли в любовь и хватит.

Дождь усиливается.

По её щеке скатывается капля. Или это дождь?

Я не знаю. Я запрещаю себе знать.

Разворачиваюсь. Иду.

Не оглядываюсь. Не потому, что решительный. А потому что знаю свой предел точно, до миллиметра, и я сейчас на нём стою. Один оборот головы, и всё.

Вся ночь, все варианты, вся арифметика в труху. Я вернусь к ней, скажу, что это неправда, достану чёртово кольцо из кармана. Но, а его там уже нет.

Иду. Вжимаю голову в плечи, прячусь от дождя.

Дождь хлещет в лицо. Челюсть сведена. Дышу через раз. Но не от боли, нет, просто диафрагма перестала слушаться, и каждый вдох надо брать отдельно, как берут высоту, с усилием, преодолевая сопротивление.

Я сделал всё правильно.

Единственно правильное решение.

Я повторяю это себе шаг за шагом, под дождём не оборачиваясь. И с каждым шагом всё меньше понимаю, почему правильные решения ощущаются именно так.

Как будто идёшь и оставляешь за собой лишь боль родного и любимого человека.

Но не возвращаешься.

Глава 21

Варя

Я отправляю сообщение ученице в 14:47.

«Катя, прости, сегодня не получится. Перенесём на четверг». Не объясняю больше ничего. Просто у меня не получится. Катя отвечает быстро, с пониманием, со смайликом. Я смотрю на этот смайлик и думаю, что она хорошая девочка. Думаю, это и ничего не чувствую.

Совсем.

Закрываю ноутбук.

Экран гаснет, и в нём, как в тёмном зеркале, я вижу своё отражение. Размытое, нечёткое, будто набросок человека, с которого художник ещё не решил, что делать дальше. Сижу прямо, руки на столе, смотрю на эту размытую себя и не двигаюсь.

Злость приходит раньше слёз. Она всегда первая, как разведчица, чтобы прощупать почву. Насколько вязко и опасно, чтобы сделать следующий шаг.

Я злюсь на него. За то, что