В его тоне появился лёгкий, едва уловимый намёк. Он смотрел на меня, оценивая реакцию.

— Такие люди, — сказал я медленно, — обычно имеют вес в определённых кругах. В гвардии, в Генштабе, в тайных обществах…

Последние два слова я произнёс почти шёпотом, не отрывая от него взгляда. Он не дрогнул, лишь веки его на мгновение припустились, скрывая выражение глаз. Тишина за нашим столиком стала густой, значимой, отгораживающей от шума ресторана.

— Тайные общества бывают разные, — наконец произнёс он так же тихо, но отчётливо. — Одни заняты пустыми разговорами о конституциях, другие ищут практические пути служения Отечеству, в том числе и через экспансию его реального, а не бумажного могущества.

И тогда кусочки мозаики сложились. Молодой, блестящий офицер. Ум, воля, интерес к системным государственным реформам и колониальной экспансии. Семнадцатый год. Фамилия, которая должна была вот-вот прозвучать в моей памяти.

Он наблюдал за моим внутренним процессом узнавания. Видимо, решил, что скрывать больше нет смысла, или же наш разговор зашёл достаточно далеко для откровенности. Он слегка наклонился через стол.

— Вы человек дела, судя по вашему взгляду и вопросам. И ваши цели, как я их понимаю, могут пересекаться с интересами людей, мыслящих категориями будущего России. Быть может, нам стоит познакомиться ближе. Для начала позвольте представиться: Пестель. Павел Иванович Пестель.

Глава 9

Имя, произнесённое чуть тише, чем позволял общий гул зала, прозвучало для меня как удар колокола. Пестель. Павел Иванович Пестель. Один из главных идеологов будущего восстания, человек, чья «Русская Правда» станет утопическим манифестом, а чья голова через несколько лет окажется на плахе. И этот человек сидит напротив, изучая меня с холодным, аналитическим интересом.

Я сделал глоток вина, чтобы выиграть секунды, смачивая внезапно пересохшее горло. Внутри всё сжалось в ледяной, сфокусированный комок. Одна ошибка в этой беседе — и всё, мои планы могут рухнуть раньше, чем начнутся. Но и отступать было нельзя. Это была и опасность, и шанс.

— Павел Олегович Рыбин, — ответил я, слегка склонив голову. — Честь имею.

— Знаю, — просто сказал Пестель, и в его словах не было лести. — Ваши спички уже обсуждали в некоторых кругах. А теперь консервы для военных поселений. Человек, который умеет не только придумывать новое, но и внедрять его в самую консервативную, прошу прощения, систему. Это редкость.

Он не спрашивал, откуда мне известны его идеи или имя. Видимо, счёл естественным, что деловой человек интересуется политическими тенденциями. Или проверял мою реакцию.

— Систему можно менять изнутри, не ломая её, — осторожно начал я, начиная свою партию в этой опасной шахматной партии. — Медленно, методично, предлагая решения, которые выгодны всем. Хотя бы на первых порах.

— Выгодны? — Пестель отодвинул бокал, сложил пальцы перед собой. Его поза оставалась расслабленной, но взгляд стал острее. — Кому выгодно крепостное право, кроме кучки помещиков, чья экономика держится на рабском труде и отсталости? Страна теряет миллионы потенциальных рук, умов, солдат. Это гниющая балка в фундаменте империи.

Тезис был высказан чётко, как на заседании тайного общества. Я кивнул, соглашаясь с констатацией, но не с подтекстом.

— Отменить его одним манифестом — значит обрушить экономику целых регионов, вызвать хаос, голод и, вероятно, кровавую резню. Освобождённый без земли и средств мужик станет не гражданином, а бродягой или разбойником. Нужен переходный период. Выкупные платежи, наделы, обучение новым методам хозяйствования. Государство должно выступить арбитром и кредитором. Это займёт годы, но не приведёт к коллапсу.

Пестель слушал внимательно, не перебивая. На его лице не было ни раздражения, ни восторга — лишь сосредоточенность учёного, рассматривающего незнакомый, но перспективный образец.

— Вы говорите об эволюции, — заключил он. — Но история, Павел Олегович, учит, что гнилые режимы не сдают добровольно свои привилегии. Их приходится выметать. Медлительность — та же смерть, просто растянутая во времени. Посмотрите на военные поселения Аракчеева — это же пародия на реформу! Закабаление под видом заботы, муштра вместо развития.

Здесь он коснулся личного. Я почувствовал, как разговор входит в зону повышенного риска.

— С графом я общаюсь сугубо в деловом ключе, — сказал я, тщательно подбирая слова. — Он — заказчик, я — поставщик. Его методы управления — не моя компетенция. Но даже через такую систему можно провести полезные новшества. Мои консервы улучшат питание солдат, независимо от того, нравится ли мне лично Аракчеев или нет. Это прагматизм.

— Прагматизм, — повторил Пестель, и в уголке его рта дрогнула тень чего-то, похожего на усмешку. — Полезная философия. Но она не отвечает на главный вопрос: каким должно быть государство, которое эти солдаты защищают? Сборищем сословий, где один рождён владеть людьми, а другой — покорно повиноваться? Или сообществом граждан с равными правами и обязанностями перед законом?

Тут мы подошли к самой сути. Я отпил вина, давая себе время сформулировать ответ. Спорить с фанатиком — бесполезно. Но Пестель не был фанатиком — он был системным мыслителем. С ним можно было дискутировать.

— Равенство перед законом — безусловно, — начал я. — Свобода вероисповедания, слова, передвижения — основы современного общества. Но равенство в имущественном смысле — утопия, ведущая к новой тирании. Должна быть смешанная экономика: частная инициатива, но при стратегическом контроле государства в ключевых отраслях — железные дороги, тяжёлая промышленность, военные заводы. И сильная центральная власть, способная проводить единую политику на всей территории. Федерация с разными законами для каждого угла — это слабость, а не свобода. Россия слишком велика и разнородна, чтобы позволить себе распадаться на удельные княжества с разными правилами.

— Унитарное государство с конституционной монархией? — уточнил Пестель, его пальцы слегка постукивали по краю стола. — То есть вы предлагаете оставить трон, но связать монарха законом? Интересный компромисс. Но кто будет гарантом соблюдения конституции? Тот же самый монарх, чьи интересы она ограничивает? Это наивно. Власть, не основанная на воле нации, — иллюзорна.

— Воля нации, — парировал я, — понятие абстрактное. В сегодняшней России её выражает узкая прослойка дворянства, которая, как я понимаю, и составляет костяк ваших… единомышленников. Они тоже не ангелы и будут защищать свои интересы. Конституционная монархия — система сдержек и противовесов. Царь — арбитр, символ единства, гарант преемственности. Парламент — выразитель интересов разных слоёв. Независимый суд. Это сложный механизм, но он работает в Англии.

— Англия — не Россия, — отрезал Пестель,