Эх, сколько всего потом завертелось!

Ладно, обо всем — по порядку.

— Каково окольцованным-то быть? — спросил я, глядя на правую руку приятеля. Насколько я понял, он только что вернулся из отпуска. Заодно и свадьбу отгулял.

Мы с Толиком и Мэлом заняли столик в углу пивной. Простой, обычной, советской пивной пятидесятых.

Я уж и забыл, какие они были. Никаких тебе баров с кожаными креслами и официантов. И меню не приносят. Все меню — на плакате над стойкой, нарисованном вручную. Говоришь, что нужно, берешь — и сам себе на стол тащишь. Пиво в пыльных кружках и вобла на газетке. Дешево и сердито. Вобла — прямо каменная. Вон мужики кругом о стол вовсю ею молотят — чтобы хоть как-то размягчить. Всюду шум, гам… Один на жену жалуется, другой — на работу, третий — на начальника-самодура, четвертый — опять на жену. И так по кругу…

— Нормалек! — довольно сказал Толик, тоже поглядывая на руку. — И так уж я в холостяках засиделся. Живем, не булькаем! А че? Комнату в общаге выделили! А вам с Мэлом уже дали общагу-то, студенты?

— Дадут, куда денутся! — ответил за меня Мэл и достал из кармана какую-то бумажку. — В конце августа дадут. Я зашел в деканат, адрес взял. А пока в нашей заводской поживем. Сейчас махнем по кружечке — и в общагу.

Я с удовольствием смотрел на приятелей. Соскучился по ним за столько-то времени! Толик — все такой же, разбитной и веселый добряк. Ничуть не изменился. А с Мэлом прямо метаморфозы случились. Был молчун молчуном, а сейчас, смотрю, болтает без умолку.

— Носить кольцо, правда, непривычно, — продолжал Толик. — Того и гляди — потеряю.

Он раздраженно потер палец.

— Девчачье это дело — колечки да побрякушки. Мне и штампа в паспорте достаточно. Я бы снял насовсем, но Юлька обидится.

Юля, девушка Мэла, училась в медицинском институте, вместе с Настей. Моей Настей.

Стоп! Моей Настей?

Глава 3

Настя…

А я и забыл про нее…

Нет, не так. Конечно же, я не забыл. Да и забудешь разве? Мы ж с ней не пару дней погуляли, а больше. С Настей у нас была любоффь-любоффь. Да и прошли мы с ней через многое.

Настины родители были против меня. Помню, как маменька ее, тоже Анастасия, поначалу смотрела на меня, как солдат на вошь. Не пришелся я ко двору, видите ли. Оно и понятно. Я ж голытьба колхозная — понаехал в Москву из села Среднее Девятово.

Не я, конечно, а Эдик, в чье тело я попал.

Работаю на заводе, у станка, живу в общаге, носки тазу стираю, в очереди в общий душ стою. Отдельная квартира мне пока и не светит. В лучшем случае — комната в коммуналке, и то через несколько лет. То ли дело москвичи!

Примерно так мне и сказала Настина мама, когда я непрошеным гостем однажды заявился к ней на порог.

Родители Фалины вообще детей своих — Настю и ее старшего брата Юрика — держали в ежовых руковицах. Мотивировали это, конечно, тем, что они «знают, как лучше». Долго на улице не гуляй, с «этими» не дружи, к «тем» не ходи, они тебя плохому научат. Живи, в общем, под маминой юбкой до старости. Попробовал портвейна хлебнуть — да ты же алкоголик! Затянулся сигареткой — ты что, разве не слышал про лошадь и каплю никотина? И пофиг, что тебе уже восемнадцать. Мама — умная. Мама знает, как лучше. И папа тоже.

Вечная проблема отцов и детей.

В таких условиях и жили Настя и ее брат, Юрик, который с раннего детства болел футболом. Юрик, правда, опрометью сбежал из родительского дома, как только ему представилась такая возможность. Он теперь играл в сборной. Получали футболисты в СССР, конечно, не столько, сколько сейчас. О многомиллионных трансферах тогда и не слыхивали. И отдыхали они чаще всего на даче, а не на Мальдивах.

Но все ж футболист — это не техничка в детском садике. С жильем Юрик вопрос решил. Связи позволяли. Так что жил он теперь отдельно со своей эпатажной девушкой — стилягой Мариной — и радовался долгожданной свободе. Марина, хоть и выглядела так, будто сбежала с какого-то фестиваля неформалов, была, тем не менее, веселой, отличной и компанейской девчонкой. С ней всегда было легко и ненапряжно. Моя Настя и Юлька, девушка Толика, с ней со временем сдружились.

— Представляешь! — воодушевленно рассказывала Толику Юля. — Я думала, она — фифа какая-то и вообще странная, а она взяла и жвачку мне подарила. Настоящую, американскую… Я таких в жизни не видывала!

А потом судьба-хозяйка и вовсе завернула лихой форсаж. Настя моя, которую достал тотальный родительский контрль, топнула каблучком, собрала сумку — и была такова. Пулей дунула из родительских лап в другую — беззаботную, веселую и ничем не обремененную студенческую жизнь. Девушка, привыкшая с детства к комфортной жизни в отдельной квартире, теперь делила комнату в общаге с Толиковой Юлей. За футбольный «мерч», как сейчас принято говорить, начальство общежития милостиво выделило ей койко-место.

— Каково тебе там, Настеночка? — интересовался я. — Не стремно после отдельной квартиры-то? Юлька рассказывала: девчонки некоторые по часу утром моются. В душ не пробиться. Наши-то пацаны за пять минут намываются. А некоторые — и вовсе раз в неделю туда ходят. Мы одного чуть не силком затащили — вонять начал.

— Нормально! — весело тряхнула прелестной головкой моя принцесса. — Зато никто не указывает, сколько раз дышать можно, и в какую сторону чай в кружке правильно мешать. Знаешь, Эдик, я тут прямо полной грудью вздохнула! И неудобства не смущают. Чай, не барыня, справлюсь! Нет таких крепостей, чтобы большевики не брали.

А потом с Настей приключилась… не то чтобы беда — скорее, так, мелкая неприятность. Она заболела ветрянкой. Не так, как болеют трехлетки. Карапузы, разукрашенные зеленкой, чаще всего и не подозревают о том, что они больны. Бегают себе по дому пятнистыми леопардами — и хоть бы хны! Родителям только следить надо, чтобы не расчесывались.

Настя болела по-взрослому: с температурой, отвратительным самочувствием… Словом, со всем, что обычно приключается с теми, кому не повезло заболеть ветрянкой в детсадовском возрасте. Я, бывший мажор, вертелся вокруг нее, как заботливая нянечка. Даже не знаю, что на меня нашло. Почти каждый