Он произнёс именно так. Не «маркиза», не «ваша светлость», не «госпожа маркиза», а просто фамилию, подчёркивая, что в этой комнате титул не даёт дополнительных прав. Несколько его товарищей посмотрели на Лиару внимательнее, явно ожидая хотя бы лёгкого раздражения.

Лиара только кивнула.

— Благодарю за приглашение, господа. Для разговора о законе такая форма обращения, пожалуй, даже уместнее. Здесь действительно важнее не титулы, а то, что можно доказать и объяснить нормами права.

Это сбило их чуть сильнее, чем возражение.

Высокий представился как Нарво Селир, ходатай при окружном суде и один из составителей публикаций о неформальных посредниках старой Марсаны. Рядом с ним сидела Дайра Фонг, аудитор счётной палаты, сухая темноволосая женщина с лицом человека, привыкшего не верить ни словам, ни слезам, если рядом нет приходной книги. Остальные представились короче: юристы, помощники депутатов, преподаватель судебной статистики, молодой специалист по архивам.

Лиара слушала внимательно и не перебивала.

Первым ударил именно Нарво.

— Признаться, госпожа Таргор-Увир, ваше желание встретится с нами вызвало в нашей группе некоторые сомнения. Не каждый день член Большого Совета Профсоюзов приходит обсуждать материалы о человеке, десятилетиями работавшего в тени крупнейших имущественных споров столицы.

— Вы полагаете, что я пришла защищать господина Зонти?

— Мы уверены, что вы пришли объяснить нам, почему его нельзя трогать.

— Это разные вещи, — спокойно сказала Лиара. — Защищать человека можно и нужно даже тогда, когда он виновен, если речь идёт о праве на закон. А объяснять, кого нельзя трогать, я не собираюсь. Слишком многие именно с этого и начинают портить закон.

Дайра Фонг впервые подняла глаза от папки.

— Для человека, связанного с профсоюзами, вы говорите осторожно.

— А вы ожидали, что я начну с угроз забастовками?

— Если откровенно, мы были уверены в том, что разговор будет трудным. Профсоюзы часто создают для судов дела, в которых право смешивается с давлением толпы, политикой, газетами и желанием наказать производственника за то, что он вообще производственник. Теперь вы входите в Большой Совет, а значит, можете в перспективе принести правовой системе очень много беспокойства.

Лиара не обиделась. Более того, ей почти понравилось, что Дайра сказала это прямо.

— Могу. И, вероятно, принесу. Но это не обязательно плохо. Суды существуют не для того, чтобы им было удобно. Если рабочие годами молчат, потому что боятся потерять место, а потом внезапно получают право голоса через профсоюз, дел действительно становится больше. Вопрос в том, являются ли эти дела пустым шумом или попыткой наконец добраться до того, что раньше не доходило до суда вообще.

— А если профсоюз использует людей как дубину? — спросил молодой архивист.

— Тогда это уже прямое злоупотребление. И с ним нужно бороться так же, как с фабрикантом, что экономит на безопасности, а потом удивляется, почему у него в цехе погибают люди. Я не считаю слово «профсоюз» священным. Я считаю, что слабой стороне иногда нужен механизм, чтобы её хотя бы услышали.

После этой фразы напряжение в комнате не исчезло, но изменилось.

Нарво открыл папку.

— Тогда перейдём к господину Зонти. Мы не утверждаем, что он преступник. Во всяком случае, пока. Но его имя слишком часто появляется рядом с делами, где официальные процедуры почему-то уступали место частным договорённостям. Наследства, банкротства, выкуп долгов, исчезнувшие документы, внезапные примирения сторон, после которых одна сторона оказывалась богаче, а другая тише. Вы сами понимаете, что такая фигура не может не вызывать вопросов.

— Понимаю.

— И всё же вы здесь.

— Потому что вопросы должны вести к ответам, а не к заранее выбранному приговору.

Дайра чуть прищурилась.

— Вы считаете, мы уже выбрали приговор?

— Я считаю, что вы очень близки к этому. И не потому, что вы нечестны. Как раз наоборот. Вы слишком хорошо видите пороки старой системы, и потому рискуете решить, что всякий человек, научившийся в ней выживать, обязан быть её сознательным защитником. Но никакая модель не может быть верной в ста процентах случаев.

Один из молодых юристов усмехнулся.

— Очень удобная оговорка для господина Зонти.

— Да. И очень неудобная для тех, кто хочет простой картины. Я не знаю всех дел господина Зонти и не собираюсь просить вас закрыть глаза на его прошлое. Более того, если вы найдёте настоящее преступление, я первая скажу, что его нужно расследовать. Но я хочу понять другое: кто помогает вам искать именно его?

Вопрос был задан мягко, но попал точно.

Нарво чуть откинулся на спинку стула.

— Вы полагаете, нами кто-то управляет?

— Я знаю, что серьёзная работа требует серьёзных ресурсов. Архивы, публикации, статистика, юридические консультации, доступ к старым делам, связи с редакциями. Всё это не падает с неба, даже если люди работают из чистых побуждений. Мне интересно, кто решил, что ваша чистота должна смотреть именно в сторону Кушера Зонти.

— Мы сами решили, — резко сказала одна из девушек.

Лиара повернулась к ней.

— Возможно. Но кто первым принёс его фамилию? Я уверена что никто из вас не знал о человеке по имени Зонти, и вообще не представлял себе что такое теневой адвокат. Но кто-то же предложил поднять старые дела? Кто сказал, что в этих архивах стоит копать? Кто познакомил вас с журналистами, готовыми печатать материалы без обычной платы за место и риск? Я не обвиняю вас. Я просто спрашиваю, потому что слишком часто видела, как искренних людей используют именно потому, что они искренние.

Теперь в комнате стало по-настоящему тихо.

Дайра медленно закрыла свою папку.

— Вы говорите, как человек, который уже знает ответ.

— Нет. Если бы я точно знала ответ,