Можно? — сказала она тихо. Не “обнять”, не “подойти” — просто слово, в которое помещается всё остальное.

Пит не ответил сразу. Он выдохнул — медленно, до конца, как после команды. В углу молчала камера; у двери не шевелился Дэвис. Внутри у Пита было пусто — ровная, гладкая тишина, в которой любое лишнее чувство звучит слишком громко. Поэтому он выбрал самое простое.

Кивнул. Один раз.

Мать подошла и коснулась его плеча — коротко, осторожно. Не притянула к себе, не задержала. Пальцы на ткани — секунда, не больше, — и она убрала руку, будто проверила: не больно ли.

Отец не встал. Он сидел ровно, чуть наклонившись вперёд, и держал в руках свёрток — серую салфетку, сложенную аккуратным узелком. На стол не положил, будто не был уверен, что здесь вообще что-то можно “положить”.

— Мы… — начал он и прочистил горло. Голос у него был спокойный, но в нём слышалась усталость после рабочей смены. — С кухни.

Он развернул салфетку ровно настолько, чтобы Пит увидел: маленький пакетик с сухарями, туго перетянутый грубой ниткой.

Райан стоял у стены и не лез вперёд. Не прятался — просто держал себя так, чтобы не занимать лишнее пространство. Взрослый, собранный. Он кивнул Питу — коротко, по делу: мы здесь.

— Привет, — сказал Райан. И добавил сразу, не давая тишине провалиться: — Мы по времени. Нас сюда пропустили по заранее утвержденным спискам.

Не отчёт ради отчёта — просто ниточка, за которую можно ухватиться, чтобы разговор пошёл ровно.

Пит сел. Положил ладони на стол, разжал пальцы. Он отмечал привычное: кто как дышит, кто куда смотрит, как распределилось расстояние. Усилием мысли заставил плечи опуститься.

— Привет, — ответил он. Голос вышел ровным. Без улыбки — но и не стеклянным.

И трое напротив — мать, отец, Райан — будто тоже держали это в голове. Осторожно, двумя руками. Как держат горячую кастрюлю, когда руки устали: лишь бы не уронить и не расплескать.

Отец придвинул свёрток ближе, но всё равно держал его двумя пальцами, будто это не сухари — а пропуск, который легко уронить и потом долго искать глазами по полу.

— Сухари… — сказал он, будто извиняясь за их простоту. — В мешках остаётся крошка, мы её не выбрасываем. Подсушиваем. Так дольше держится.

Он говорил не о “кухне” вообще, а о конкретных вещах — как человек, который привык, что любое лишнее слово можно обменять на лишнюю минуту сна. Пит слушал и ловил знакомое: этот голос отзывался ассоциациями о работе. Не воспоминаниями, не Двенадцатым — ремеслом.

— У нас там всё на весах, — продолжил отец. — Грамм туда — грамм сюда, и уже отчёт. Котлы здесь другие: высокие, узкие. Жар от них идёт вверх, в лицо. Пар в глаза. И всё время этот… — он на секунду поморщился, будто снова вдохнул, — запах кипятка и крупы. Крупа у них своя, мелкая, сухая… если прозевать — снизу пригорает. Металл потом отскребать — хуже, чем тесто с доски, когда его пересушили.

Он усмехнулся коротко, без веселья — скорее, как ставят галочку: всё ещё умею усмехаться.

Пит заметил его руки: кожа на костяшках потемнела, ногти коротко срезаны, под ними — тонкая тень, которую не вымоешь за один раз. В этих руках было меньше мягкости, чем раньше, и больше тяжёлой аккуратности.

Мать, сидевшая рядом, едва заметно поправила край своей повязки на запястье — ткань, обмотанная в два слоя. Пальцы у неё были в мелких трещинках, сухие, как после щёлока.

— Там вода… — сказала она, не перебивая отца, а продолжая его мысль, словно они говорили об одном и том же предмете с разных сторон. — Горячая почти всегда. И мыло, какое дают, жёсткое. От него руки… — она посмотрела на свои ладони и быстро отвела взгляд, — быстро сушатся. Мы делаем перчатки из старых тряпок, подшиваем. Кто как умеет.

Она говорила спокойно, без жалоб. Просто перечисляла: вот так устроено. Вот так живём.

Потом потянулась к вороту Пита — не касаясь ещё, только обозначив движение, и сразу остановилась.

— Можно… я тут… — она достала из кармана маленькую нитку с иголкой, уже вдетую, — пуговица у тебя на форме болтается. Если оторвётся, потом искать некогда будет. Можно?

Пит опустил взгляд: действительно, пуговица на груди держалась на честном слове. Он кивнул, и мать сделала всё быстро — пару точных стежков, почти на весу, не приближаясь лишний раз. Иголка щёлкнула о металл пуговицы — звук был такой бытовой и простой, что от него неожиданно стало легче дышать.

Райан молчал, пока родители говорили, и вступил ровно тогда, когда пауза стала слишком плотной.

— Мы все в одной смене, — сказал он. — С утра. Отец — кашеварит, мать — на раздаче и мытье. Я на перевозке и учёте. Тележки, контейнеры, списки. Тут любят, чтобы всё сходилось. Если не сошлось — ищешь не ошибку, ищешь виноватого.

Он не улыбался. Не драматизировал. Просто обозначал правила игры, в которую их всех загнали.

— Маршруты одни и те же, — продолжил Райан. — Кухня — склад — столовая. Коридоры… — он кивнул куда-то в сторону стены, будто видел их сквозь бетон, — каждый раз одни и те же повороты. Пропуска проверяют через раз, но лучше не надеяться.

— А Грэм… — отец начал и тут же замолчал, словно примеряя слова, чтобы они не прозвучали оправданием.

— Грэма сегодня не отпустили, — сказал Райан вместо него. — Ночью опять вентиляция в шестом секторе хрипела. То ли насос, то ли клапан. Его дёрнули ещё до смены. Сказали: “пока не заработает — домой не пойдёшь”.

— Пришёл потом на кухню на минуту, — добавила мать. — Весь в пыли. Пахнет железом — будто в мастерской ночевал. Сказал только: “передайте Питу, что всё нормально”. И ушёл обратно.

“Всё нормально” звучало здесь почти как пароль — не про комфорт, а про то, что человек ещё на ногах.

Сухари лежали на столе, нитка в руках матери дрожала едва заметно — не от нервов, от усталости. Пит поймал себя на том, что цепляется за эти детали, как за точки на карте. Не прошлое. Настоящее. Где они ходят. Чем пахнут их руки. Что у них ломается — и что они чинят.

Он держал лицо ровным, как учился. Но внутри, под этим ровным,