стороне. Войди в его доверие, узнай его тайны. Это единственный способ спасти Лили, Джейкоба и всех нас.

— Но Джейкоб…

— Джейкоб поймет, — твердо сказала Маргарет. — А если нет — значит, не тот человек, за которого стоит бороться.

Она встала, поправила шаль.

— Ты — Черная Метка, Алисия. Ты справишься. Притворяйся, улыбайся, обещай. А сердце свое береги для того, кто его достоин. Уже почти полночь. Я помогу тебе одеться.

Алисия надела простое темное платье — не черное, а скорее серое, как ночной туман, — и накинула на плечи плащ. Артефакт-взломщик, который Маргарет принесла из семейного тайника, висел на поясе, тяжелый и успокаивающий. Кинжал она сунула за пояс — на всякий случай.

Алисия выскользнула из спальни, бесшумно закрыв за собой дверь.

Коридор был пуст. Только тени плясали на стенах, отбрасываемые масляными лампами, и где-то далеко, в башне, часы пробили полночь.

Она двинулась к кабинету, стараясь не скрипеть паркетными досками. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, но она заставляла себя дышать ровно.

Ты делала это сотни раз, — говорила она себе. — Ты шла на абордаж под градом пуль. Ты стояла у штурвала в шторм, когда волны поднимались выше мачт. Это просто комната, просто ключ, просто…

Она толкнула дверь.

И замерла.

В кабинете горел свет.

Герцог сидел за письменным столом, подперев голову рукой, и смотрел на нее так, будто ждал ее.

На столе перед ним стояла бутылка дорогого вина — наполовину пустая — и бокал, в котором еще плескалась рубиновая жидкость. Свечи в канделябрах почти догорели, оплывшие, с длинными черными фитилями, и их мерцающий свет бросал тени на его лицо, делая его усталым, почти призрачным.

— Баронесса, — сказал он тихо, и голос его был хриплым, будто он не говорил несколько часов, а только пил и думал. — Я знал, что вы придете.

Алисия стояла на пороге, и время для нее остановилось.

«Беги, — кричал внутренний голос. — Беги сейчас же, пока он не позвал стражу. Беги, пока не поздно»

Но ноги не слушались. Они приросли к полу, будто пустили корни в этот проклятый паркет.

— Ваша светлость, — выдавила она, и голос ее прозвучал чужим, далеким, — я… я не знала, что вы здесь.

— Лжете, — он усмехнулся. — Вы надеялись, что меня нет. Вы пришли за ключом.

Он поднялся из-за стола, и Алисия инстинктивно отступила на шаг — но дверь за ней уже закрылась, и ручка больно впилась в поясницу.

— Не бойтесь, — сказал он, обходя стол и приближаясь к ней медленно, как хищник, который не торопится, потому что добыча никуда не денется. — Я не причиню вам вреда.

— Я не боюсь, — ответила Алисия, и это была правда. Она не боялась его. Она боялась себя. Потому что, глядя в его глаза — темные, глубокие, с красными прожилками от алкоголя и бессонницы, — она чувствовала его боль.

— Зачем вы здесь, баронесса? — спросил он, останавливаясь в двух шагах. — Чего вы хотите на самом деле?

Алисия смотрела на него, и в голове лихорадочно крутились варианты. Сказать правду? Солгать? Ударить кинжалом и бежать?

«Джейкоб, — подумала она. — Что бы сделал ты?»

— Я хочу понять, — сказала она, и голос ее дрогнул, но она заставила себя говорить дальше. — Я хочу понять, кто вы. Зачем вы охотитесь за моей семьей. Зачем вы… — она замолчала, собираясь с духом, — зачем вы смотрите на меня так, будто я — ваше спасение.

Герцог замер.

На одно мгновение — всего лишь на одно — его лицо потеряло маску холодного высокомерия, и Алисия увидела то, что он прятал годами. Одиночество, отчаяние и страх — такой огромный, что он мог заполнить собой все море.

— Вы правда хотите знать? — спросил он, и голос его был тихим, почти неслышным.

— Хочу.

Он шагнул к ней. Еще один шаг. Теперь между ними не было расстояния — только воздух, нагретый его телом, только запах терпкого вина и полыни, только его дыхание, касающееся ее щеки.

— Я охочусь за вашей семьей, потому что наш род прокляли, — сказал он, и каждое слово падало, как капля расплавленного свинца. — Мой прадед заключил сделку с темными силами. Он получил власть, богатство, земли. А взамен… — он замолчал, и Алисия увидела, как его глаза наполнились слезами, — взамен он обрек всех своих потомков на одиночество. На вечную жажду того, чего мы не можем получить.

Он поднял руку и коснулся ее лица — легко, почти невесомо, будто она была миражом, который исчезнет, если коснуться слишком сильно.

— Я не могу любить, баронесса, — прошептал он. — Я не могу чувствовать. Все, что я могу — это хотеть, желать, забирать. Но когда я увидел вас… … что-то во мне изменилось… Впервые за много лет я что-то почувствовал…

Он наклонился и поцеловал ее.

Поцелуй был отчаянным, как у человека, который тонет и хватается за последнюю соломинку. Его губы были горячими, терпкими от вина, и Алисия чувствовала, как его руки обвивают ее талию, прижимают к себе, будто он боится, что она растворится в воздухе.

«Джейкоб, — промелькнуло у нее в голове. — Прости меня. Прости»

Она застыла, как статуя, чувствуя, как его губы движутся по ее губам, как его пальцы впиваются в ткань платья, как его сердце колотится где-то рядом — бешено, отчаянно, почти болезненно.

А потом он отстранился.

Он смотрел на нее затуманенным взглядом, и в его глазах горела надежда — такая хрупкая, такая неуместная на этом красивом, надменном лице.

— Скажите, что вы дадите мне шанс, — прошептал он. — Скажите, что согласны, что подумаете. Что угодно. Только не молчите.

Алисия смотрела в его глаза, и у нее разрывалось сердце.

«Если я скажу «нет», — подумала она, — он не отпустит меня. Он запрет меня здесь. Или хуже — схватит Лили, и история повторится. Я должна заставить его поверить, что я согласна. Ради Джейкоба. Ради сестры. Ради нас всех.

Она закрыла глаза,