а Наташа на этот раз высматривала чагу для Петра Константиновича. Лес смешанный, дышалось легко и для прогулки удобный – не надо продираться через кусты. Иногда шли рядом, невольно возникал разговор – чаще о неведомой пока квартире, о переезде и предстоящем ремонте. Вздыхали: сколько же денег потребуется и на ремонт, и на обстановку. Сколько-то скопили, но придётся и в долги влезать.

Возникал и такой разговор:

– И что этот Пётр Константинович всё ходит и ходит? – обычно спрашивала мать.

– Понятно что: избавиться от болезни хочется, а как – не знает.

– Дак и никто не знает…

– Как бы то ни было, а крестился; у Матроны Московской побывал. Говорит, легче стало, да и по лицу видно – легче.

– Это хорошо, доброе дело, авось и к церкви припадёт. В таком-то возрасте, знамо дело, не просто… Я о другом: он и на тебя, гляжу, слюнки пускает.

– Не выдумывай, мама, в отцы годен.

– То-то и оно, что в отцы, а ведь всякое бывает… Не доверяю я ему – лукав он. И ты, Наташа, остерегись. А то ведь и насильничать почнёт.

– Он семейный, у него жена, дочь, внук…

– То-то она и прискакала…

Наташа засмеялась:

– Всяк человек во лжи… А ты не страшись по мне – не шестнадцать лет.

– Вот переселимся, да и выходи взамуж.

– А что, крикну – ён и прибежит!

– Не смейся, не смейся, не то ведь так и останешься в вековушках.

– Может и так случиться – уже засиделась.

– Господи, сама всю жизнь одна, без Серёженьки, и дочь, гляди, одна будет.

– Хватит, мама, об этом. Всему своё время.

– Одна и надёга на Господа…

«Одна надёга, – мысленно повторила Наташа, невольно вспоминая тайного, и покачала головой и усмехнулась – по годам, приглядный: аспирант-историк, приходит в отдел работать… Не объясняться же самой, а он без внимания…»

* * *

В другой раз мать снова вспомнила Серёженьку в разговоре, и Наташа спросила:

– А что всё-таки с папой случилось: умер и умер, а что-то всё недосказано?

Мать помолчала, видимо, решая, вновь отговориться – умер и всё. Глубоко вздохнула и остановилась – разговор-то не походный.

– Так ведь раньше не хотелось твоё сердце напрягать, теперь-то и власть другая – можно и сказать…

И она впервые рассказала дочери об отце всё, что случилось четверть века назад…

Наташа привалилась спиной к березе, прикрыла глаза и сказала как будто сама себе:

– Я догадывалась об этом… в памяти детской осталось.

* * *

Уже через неделю прогулки по лесу стали сокращаться по времени, а дней через десять пропало и желание идти в лес.

Наташа уткнулась в книгу, Анна Ивановна собирала пустырник на территории Дома отдыха, вязала веничками и развешивала в тени сушить. От скуки стала ходить в кино или посмотреть телевизор.

И всё-таки хорошо отдохнули. Возвратились довольные и даже посвежевшие.

* * *

Иначе провели отдых Щербатовы.

Валентина Львовна не могла смириться с изменой, не могла простить мужу его предпочтения этой хромой девке. В душе своей она не верила их интимной связи, потому что Петр Константинович вследствие болезни был недееспособным… Но что это за визиты в полуподвал, что это за поездки?! Она и всегда-то была властной женщиной, а теперь – тем более! – подумывала: не оформить ли развод, не выселить ли Щербатова из обкомовской квартиры – в праве же она прожить лет двадцать семейной жизнью или просто в связи с другим человеком. Одно её смиряло: как жить на свою зарплату? Всё-таки основное благополучие поставляет муж… Впрочем, теперь и в управе он не служит, и от фирмы доходной отошел… Рассудив так, она и решила для начала наказать неверного, в тот же день объявила, что на отдых поедет одна, и потребовала завышенную сумму денег.

«Пожалеешь, – в гневе подумал Щербатов, – на курортах в ходу двадцатилетние», – но денег на отдых жене отстегнул по заявке. Сам же он в один день собрался и уехал в Крым.

Позднее Щербатов считал: единственный раз отдыхал в удовольствие, без обузы и без узды.

Поселился он в новом месте – знакомых не было, зато было много молодых женщин; тёплый залив, рядом горы, и даже в пятидесяти шагах от курортных ворот метров на сорок в виде стога сена возвышалась горушка, покрытая мелким колючим кустарником. И только узкая извилистая тропа круто вела на вершину, где была оборудована площадка для отдыха. Молодые, как горные козы, взбегали на это горушку. Пожилые не решались.

Вселился Щербатов в люксовый номер: один, со всеми удобствами, с видом на море – конечно же не на пляж. В первый же день он преобразился: надел кремовые шорты, на ноги светло-зеленые теннисные туфли с кремовыми носками, на плечи «распашонку» светло-голубого цвета; на голову лёгкую ковбойскую шляпу рисовой соломки, и лет ему уже не пятьдесят – сорок! И в первый же день после обеда прогуливался по набережной и улыбался молоденьким встречным щебетухам.

И заплясали денёчки: режим установился энергичный – с утра купание в море, загорать он себе не позволял по указанию врачей, но до коленок, до локтей, лицо и грудь, естественно, загорали; прогулка по берегу моря – поиски камней; восхождение на горушку, не сразу до вершины, но восхождение; поездки на развлекательные экскурсии; вечером – танцы на веранде, здесь он присматривался к свободным «хохотушкам» и нередко провожал их к себе в люкс.

Щербатов и не заметил, когда вовсе прекратил принимать обезболивающие четвертинки… Приходилось с подружками посидеть и в ресторане, где он обычно кроме прочего заказывал сухое красное вино…

Муж даже не знал, куда уехала жена на отдых, и жена не знала – где муж.

Возвратился Щербатов в середине августа. Редко он вспоминал, что его гарантийный год подошёл к концу. Когда же вспоминал, то без раздражения и уныния думал: «Вот и ладно, вовремя отдохнул по-человечески». Без «раздражения и уныния» потому, что в тайнике души своей носил надежду и даже веру – исцелился.

Жена к тому времени, не довольная ни собой, ни отдыхом в Египте, возвратилась и была дома.

Зорким настороженным глазом она скоро отметила, что внешне муж окреп, выглядит вполне здоровым. И она повела примитивную игру в лесть – на эту удочку мужчины частенько клюют.

– А ты, Петр Константинович, выглядишь молодцом! Как ты себя чувствуешь?

– Не жалуюсь… – Щербатов одновременно ел и говорил: – Чувствую, как в сорок лет.

– Завидный возраст, – с обвораживающей усмешкой отметила жена. – Не Крым же тебе так помог. А что?

– Не знаю, Валентина Львовна,