можно было добраться только по лесу, и им казалось, что они живут в своей любимой сказке: они всегда ходили друг к другу в гости по тропинкам, усыпанным сосновыми иголками, – поэтому хорошая шутка в итоге превратилась в настоящую приятную фантазию о том, что однажды они и правда станут розами и окажутся в одном букете.

– Как можно быть одновременно и сверху, и снизу? – спросила Мэри.

– Находясь внутри чего-то другого, – сказала Эйнсли.

– А-а, понятно.

В гостиную, где они читали, вошла мама Мэри. Она была в брючном костюме и выглядела очень уставшей, волосы были зачесаны в тугой хвост, а в трещинах на губах затаилась помада.

– Как думаешь, как можно съесть самого себя? – спросила Мэри у мамы.

– Чего хотите на ужин? – спросила мама Мэри.

Эйнсли подтянула колени к груди и села, а Мэри слезла с табурета. Девочки последовали за мамой Мэри на кухню.

На кухне уже сидели папа и младший брат Мэри, а на столе стояла миска с апельсинами. Младший брат Мэри едва научился жевать и сидел пристегнутый к детскому стульчику с поддоном, собиравшим всю еду, которую ему не удалось размазать по лицу или донести до рта.

– Спасибо, что пригласили на ужин, – сказала Эйнсли.

– Поверить не могу, они закрывают еще один офис, – сказал папа Мэри.

– Пожалуйста, давай поговорим о чем-то другом, – попросила мама Мэри.

– Ну что, Эйнсли, хочется снова в школу? – спросил папа Мэри.

Эйнсли не хотелось снова в школу, потому что ее заставили записаться на физкультуру, в отличие от Мэри, которая и так планировала ходить на несколько спортивных секций, включая футбол. Эйнсли не любила спорт. Мэри посоветовала ей попробовать что-то одиночное, например, бег или плавание. Это лучше, чем после физкультуры потной сидеть на уроках и на перемене поспешно переодеваться в шорты. Эйнсли так и не придумала, какой из вариантов принесет ей меньше страданий. В итоге из-за своей нерешительности она пропустила срок записи в спортивные секции, и, таким образом, ее автоматически внесли в списки тех, кто обязан ходить на физкультуру.

– Я очень хочу перейти в старшую школу, – сказала Эйнсли, подразумевая, что устала быть ребенком.

Это было не совсем правдой, потому что она подозревала, что и взрослым она быть устала. Как бы то ни было, это не имело значения, потому что папа Мэри снова заговорил об офисах и о том, чего он хочет от своей компании и чего компания, по-видимому, хочет от него. Мэри заметила, что папа выпускает слова в воздух, словно спороносное растение. Он смотрел на маму Мэри, но его слова беспорядочными брызгами разлетались повсюду – по всей кухне, и Мэри это показалось отвратительным.

– Нам было бы странно есть самих себя, – сказала Эйнсли, обкусывая куриную ножку. – Отсутствие хвостов, разумеется, не помеха, однако процесс будет беспорядочным. Конечно, это вполне осуществимо, другой вопрос: насколько мы продвинемся? Хотя с помощью наркотиков или чего-то такого должно получиться неплохо.

– А мне кажется, речь скорее о метафорическом поглощении, – сказала Мэри. – Может, имеется в виду самопознание? Однако в идее поглощения есть своеобразная жестокость. Может, тогда способность людей к самоуничтожению?

– Думаю, каждая из нас должна задать себе этот вопрос. Смогла бы я съесть себя? Что ж, как я и говорила до этого, вопрос только в том, насколько мы продвинемся.

Мэри и Эйнсли вышли из-за стола и помыли за собой посуду. Они вернулись в гостиную, сели за компьютер и зашли на сайт городской библиотеки, где заказали несколько книг о каннибализме.

– Розам, должно быть, невероятно сложно съесть себя! – пошутила Эйнсли.

– Пожалуй, ты права, – хихикнула Мэри. – У нас бы не было рта, чтобы засунуть себя туда. Сначала пришлось бы как-то преобразовать свои тела в свет, а затем научиться поглощать солнечные лучи.

– Звучит повеселее, чем засовывать в себя конечность за конечностью, – сказала Эйнсли.

В девять часов вечера Эйнсли собралась домой. Мэри ее обняла и проводила до заднего крыльца, откуда Эйнсли отправилась в лес. Ее золотисто-белые волосы развевались за спиной, а Мэри следила, как светлые пряди растворяются в чаще деревьев.

Утром они встретились в библиотеке, чтобы забрать свои книги о каннибализме. Набив ими рюкзаки, они вышли на улицу и свернули влево. Они пошли вдоль главной магистрали. Справа мимо них проносились машины. Одна из них замедлилась прямо рядом с девочками и опустила стекло. Внутри сидело четверо или пятеро парней, на вид им было лет двадцать. Один высунул голову из окна и что-то крикнул Мэри и Эйнсли. В машине пульсировала музыка. Несуразный комментарий молодого человека касался внешности обеих девочек и подразумевал его желание их изнасиловать. Эйнсли и Мэри не посмотрели ни на мужчин, ни друг на друга. Они схватились за лямки своих рюкзаков и уставились вперед. Замедлившаяся машина мешала движению, и грузовик сзади начал нетерпеливо сигналить. Молодые люди закрыли окно и уехали, а девочки продолжили свой путь, только Эйнсли предложила все же уйти от дороги и пройтись по лесу. Добравшись до парка у городской площади, они в изнеможении сели на скамейку. Мэри рассеянно читала вслух, едва открывая рот. Шум от дороги в отдалении казался особенно резким. Эйнсли, которая обычно возмущалась, если что-то мешало читать, на этот раз не жаловалась. Пока Мэри читала статьи из психологических журналов, где выдвигались теории относительно желания съесть себя, Эйнсли положила голову ей на колени и слушала. Почти все сходились во мнении, что это половое влечение, гипертрофированное желание совокупляться с самим собой, вводить в свое тело собственную плоть и таким образом доводить себя до оргазма.

– А если хочется съесть человеческую плоть, но чужую? – спросила Эйнсли. – Если хочется съесть не себя?

Мэри положила журнал на скамейку.

– Думаю, у этого должна быть совсем другая причина, – сказала она. – Это больше похоже на одержимость, на желание обладать кем-то настолько сильно, что хочется уничтожить.

– Но что, если это не желание уничтожить? – спросила Эйнсли. – Что, если это желание заняться сексом?

– Подожди, – сказала Мэри и снова начала листать страницы. – Может, между теми, кто хочет съесть других, и теми, кто хочет съесть себя, и правда есть сходство.

– Быть таким человеком очень грустно, – сказала Эйнсли. – Кого-то другого и правда можно съесть. Эту фантазию хотя бы можно осуществить. Но вот съесть самого себя? Не выйдет.

– Но ведь в этом и есть смысл уробороса, разве нет? – спросила Мэри. – Именно это он и сделал.

– Мы этого не знаем, – сказала Эйнсли.

– Ну, книга на это намекает, – сказала Мэри. – Страница после иллюстрации пуста.

Мэри нашла статью о мужчине из Японии, которому хотелось