Я по-прежнему люблю писать портреты. Я рисую Софию, свою медсестру, и своих соседей: например, Деметрия, бывшего подрядчика, или Гэри, бывшего банкира в дорогой одежде. Весьма примечательно, что впервые в жизни меня охватило желание рисовать собственные портреты. Когда я рисую себя, по краям проступает Рэй, он прячется на изнанке холста, между краской и тканью – между мной и настоящей мной. Вы слышали разговоры о душах? В домах престарелых об этом говорят часто. Вас пытаются убедить, по-видимому, пытаясь успокоить, что есть некая часть вас, которая остается неизменной, она была задолго до вашего рождения и будет жить после вашей смерти. Хоть я и не верю в неизменную сущность, но что-то в этой идее есть: в идее о том, что есть вещи, способные изменить нас навсегда, люди, что селятся внутри нас и никогда уже не уходят. Ведь Рэй умер несколько десятилетий назад, для кого-то могла бы пройти целая жизнь, кто-то мог бы полностью измениться, изменить того себя, что каждый день встает с постели и выходит из дома в большой мир. Я не говорю об этом Эдриану, но, кажется, во мне до сих пор живет частичка Рэя, которую он оставил во мне и от которой я не могу избавиться. Это заставляет меня задуматься: кем бы я была, если бы не была собой? Кем бы я была, если бы не была просто Фрэн? Может, наши парные друзья были правы, наши старые друзья, которым так нужна была идея о Рэе и Фрэн, чтобы приглашать нас в гости и в совместный отпуск. Раньше меня так возмущала эта нужда. Я была собой и хотела, чтобы все об этом знали. Но, может, это было правдой: Фрэн, мать и художник, просто не существовала без Рэя, без своего спокойного супруга. Может, именно поэтому автопортреты и получаются такими: с призраками по углам, “Липкими пирогами” и радужной форелью. А может, я все же просто Фрэн. Рэй умер, а я осталась. И во мне ничего от него нет. Он просто сел в свое удобное кресло, закрыл глаза и покинул тело через макушку. Тогда все, что таится на задворках моей личности, – это лишь желание не оставаться наедине с собой в этом Коттедже Восемнадцать, желание не быть одиноким дрожащим человеком, желание быть в паре, чтобы не быть одной.

Неф

Отец говорил, что у нашей церкви есть живот. Он назывался нефом и располагался в самом центре креста на пересечении двух структурных линий. Я никогда не видел, чтобы неф кормили, и боялся, что он голоден. Когда мы ходили в церковь, я приносил нефу то, что должно было ему понравиться. Я набивал карманы миндалем и засовывал в ботинки мармеладных мишек. Будучи уверенным, что неф меня слышит, я наклонял голову и шептал: “Знаю, должно быть, ты голоден, ведь взрослые приносят тебе лишь деньги”.

Я вытаскивал свои подношения, прятал их под ковер и слегка разминал ногой, чтобы нефу не приходилось жевать. Я приносил ему изюм, хлопья, а иногда даже мед. Все это я прятал у себя в пиджаке и, пока взрослые не видели, кормил прожорливый неф точно так же, как родители кормили меня.

Я всегда сидел на одном и том же месте, потому что мне нравился запах тухлятины, который исходил от нефа. Другие дети не хотели садиться рядом, и родителям не нравилось, что я сижу один. Спустя несколько недель взрослые начали принюхиваться и говорить, что от места, где я сижу, дурно пахнет.

Я лгал им: “Я провожу время наедине с Господом”. Неф стал от меня слишком зависим. Я знал, что если не буду кормить его, то стану следующей закуской.

Как-то в одно из воскресений дома закончились закуски, и я закатил истерику. Я отказывался идти в церковь, но мать была непреклонна: она вытащила меня из дома, засунула в машину, и мы поехали. Там меня усадили на новое место – я сидел на скамье между родителями.

Всю литургию я слушал, как бурлит церковное чрево. Неф стонал и вопил. Ему хотелось батончика-мюсли. Ему хотелось крекеров-рыбок. Ему хотелось всех закусок, что я когда-либо приносил, и хотелось немедленно.

Я понял, что неф вот-вот проглотит меня, и заплакал. Я приготовился смотреть, как разверзнется земля. Как тонкий красный ковер разорвется пополам и откроет мясистую пещеру, полную тысячами зубов, которые будут становиться все больше и в конце концов превратятся в настоящие кинжалы. А в центре, в окружении всего этого, появится маленькое отверстие, куда будут стекать соки пережеванных людей – стекать прямиком в божественный желудок.

Руки над головой

Мэри читала, а Эйнсли слушала.

– Не делай пауз между страницами, – посоветовала Эйнсли. – Это прерывает повествование. Тебе стоит читать несколько строк заранее или говорить медленнее, пока не перевернешь страницу, чтобы произнести предложение без заметных пауз.

Мэри прочитала:

– Уроборос умерщвляет, сочетается браком и оплодотворяет сам себя. Он – мужчина и женщина, оплодотворяющий и оплодотворяющийся, пожирающий и дающий жизнь, активный и пассивный, сверху и снизу.

– Верно, – сказала Эйнсли. – Здесь все понятно.

– Разве? – спросила Мэри. – Но как он может спариваться сам с собой?

– Засовывает хвост себе в рот, вот как.

– Значит, он размножается метафорически, – сказала Мэри.

– Не глупи, – ответила Эйнсли. – Это наука.

Мэри продолжила читать, а Эйнсли – слушать. Мэри балансировала на табурете, скрестив ноги. Эйнсли лежала на полу, раскинув в стороны руки, ноги и волосы. Обе были умными, но весьма юными и податливыми, поэтому еще не было понятно, которая из них умнее. Они единственные в своем окружении читали много книг, поэтому часто читали вместе, но помимо этого они долго гуляли по лесам вокруг их домов, а летом загорали и плавали в общественном бассейне.

Кем только они себя не считали, но прежде всего они считали себя теми, в ком другие видят молодых женщин, что, очевидно, влекло за собой множество неприятностей, с большей частью которых они уже столкнулись, но пока еще не со всеми. Между собой они шутили, что на самом деле они не девочки, а растения, чьи души по ошибке направили не в те сосуды, а потому секс не имел для них особого смысла и всегда требовал долгих обсуждений. Оправдывая свои растительные альтер-эго, девочки иногда называли друг друга Розочкой и Беляночкой, потому что у Мэри были темные пышные кудри, как у Розочки, а у Эйнсли – светлые прямые волосы, как у Беляночки. Кроме того, они жили в таком месте, куда