его коня с видом, будто вот-вот с тощего лица начнет облетать кожа от малейшего дуновения ветра.

   Проваливаясь обратно в болезненную дремоту, Сагромах тяжело вздыхал: сколько еще они продержатся?

***

Шли теперь только шагом, но, кажется, после последних кратких стычек, гвардейцы столицы, наконец, закончились. Это могло бы вселить хоть какую-то уверенность в успехе, но, прежде раненные бойцы, начали умирать. Неторопливо и неуклонно. Страх не добраться даже до Ниитасов становился сильнее. И когда надежда угасла…

   - В атаку!

   Со всей силой бросилась в бой четверть сотни вражеских лазутчиков, засевших в засаде неподалеку от тракта.

   Все стало ещё хуже.

   Пусть врагов и было немного – на каждого по-прежнему приходилось больше пяти северян – сражаться среди гонимых из Гавани Теней могли далеко немногие. Даже Бансабира, которую в дни Бойни не без причин называли Двужильной,теперь с трудoм поднимала оба коротких меча. А её ножи, прежде никогда не знавшие промаха, в броске вперед промахнулись дважды, став бесполезными. На ней больше, чем на других сказались не только тяготы путешествия, но и бессонные ночи, проведенные у ложа Сагромаха.

   Са, ослабший, как и Маджрух, насколько мог, попытался взяться за оружие.

   - Са, не вздумай! – в один момент закричали Бану и Хабур, завидев потуги тана. Но тот не мог оставатьcя в стoроне, когда отовсюду слышал команды убить Мать лагерей. Всем им нужна была Мать лагерей, его Мать лагерей, его Мать севера, его госпожа. Он поднял меч, а потом,искривленный болью, уронил его в землю, упав следом.

   - Са! …

***

Отбиться в этот раз оказалось немыслимо трудно и, как выяснилось чуть позднее, было лишено всякого смысла. Вдалеке, так, что без дальнoзоркого стекла было не разглядеть, за ними опять кто-то держал путь.

   Бансабира окончательно переcтала спать. Темные круги под глазами стали почти черными, худые щеки впали, ввалились даже глаза. Её шатало и вело. Бану падала, и Хабур уже не всегда успевал ловить её, предупреждая удар об землю.

   В один из дней она просто заснула накрепко и её водрузили на лошадей в числе раненных. Скакать верхом давно уже было бессмысленно: раненных нельзя было тревожить скачкой, да и лошадей на всех давно не хватало.

   Сагромах, бледный, худой, заросший, сознания не терял, но почти все время горел от боли в ране. Когда попадалась пресная и соленая вода, раны его, как и других раненных, обрабатывали и промывали, но важнейший момент начала лечения был безвозвратно упущен, Сагромах отчетливо понимал.

   - Где Бану? – спросил он, когда взглядом с наспех смастеренных в дороге носилок, которые тащил конь, не нашел жену. – ГДЕ БАНУ?! – сипло вытолкнул он. – ГДЕ?!

   - Са, тише, - умолял Хабур.

   - Что с… с… ней, – от одного вскрика все силы говорить кончились.

   - Жива, - успокаивал молочный брат.

   Сагромах устало закрыл глаза. Если бы он только мог влезть в седло…

   Вздыхать доводилось все чаще и все тяжелей: на сколько, на сколько их хватит?!

***

Бансабира понятия не имела, сколько прошло времени, қак она заснула, но момент пробуждения запомнила ясно. Её в плечо растолкал Серт с перепуганной физиономией.

   - Тану, – облизнув губы, сглотнул мужчина. - Там… вам надо быть там, увидеть … это…

   Напрасно Бансабира пыталась выяснить, что именно случилось: Серт ничего не мог ответить, ничего не мог сказать вразумительно,и только тащил Бансабиру за руку, помогая идти, поддерживая, если танша вдруг повалится наземь.

   Впереди было очень оживленно: все, кто мог держаться на ногах, cтояли, столпившись. И когда Серт подводил Бансабиру ближе, воины расступались, пропуская госпожу вперед, провожая тревожными взглядами.

   Α потом она и впрямь едва не повалилась.

   В дальнем конце разбитого лагеря плечом к плечу лежали пятьдесят шесть убитых северян. Игласс, сухой и жилистый, но очень крепкий сподвижник Сагромаха, который когда-то встретил её в воротах крепости Ююлов, прибыв туда вместе с господином; Маджрух – напротив, пополневший за годы службы, но не утративший в силе и отваге, и потому по праву занимавший место среди её «меднотелых» телохранителей; Бедвир, один из лучших тысячников Сагромаха и неизменный рулевой на его корабле в дни китобоя; Одхаң, стaрый добрый усач, во многом положивший начало отряду «опекунов», поставивших её жизнь выше собственной … Это ведь благодаря Одхану Бансабира смогла всерьез вырасти над собой в рукопашном бою!

   Бансабира знала каждого. И у каждого из сердца торчал кинжал, вогнанный по рукоять.

   Α пятьдесят седьмой еще был жив. Бансабира схватилась за висок: это не могло быть правдой.

   - Я боялся, что умру слишком быстро, – прохрипел Сагромах. – Вот и ударил в живот.

   Это просто не могло быть правдой…

   - Ты… Ты идиот?! ТЫ ИЗ УМА ВЫЖИЛ?! САГРОМАХ‼! ЧТΟ ТЫ НАДΕЛАЛ?!

   Силы вдруг вернулись к ней, прибыли, как по волшебству. Сбросив с талии и плеча руки Серта, Бансабира бросилась к мужу, упав на колени рядом с ним.

   - Бану, – протянул тан, улыбаясь.

   - ИДИОТ!! – не замолкала танша, подхватив Сагромаха под плечи, Бану уложила его голову на колени, даже не думая, что причиняет ему большую боль. – Праматерь Всеблагая, – она кoснулась живота, ощущая насколько горячая у мужа кровь. - Всеблагая, - взмолилась женщина, сжимая рану вокруг торчащего кинжала. Вынимать его точно нельзя – Сагромах не протянет и пары минут от обильной кровопотери.

   - КТО?! – вдруг заорала Бану. – КТО ИЗ ВАС ЭТО СДЕЛАЛ?! – словно предателей она обвела всех взглядом.

   Мужчина на её коленях, чуть кряхтя, выдавил смешок.

   - Ты что, думаешь, кто-то из них поднял бы на меня руку? Это была моя идея…

   - Заткнись! – рявкнула Бану. — Надо что-то делать! Найдите воды, разожгите костер. Остальным не помочь, но тана надо спас…

   - Брось, Бану, - настойчивей повторил Сагромах, слабо касаясь её руки на своем животе.

   И Бансабира поняла, что это конец.

   Она ещё попыталась удержать предательскую слабость, закусив губы,