Погружение матери в безумие началось с устройства на сталелитейный завод в городке под Неаполем. Какое-то время всё шло хорошо. Она всегда была религиозной, благочестивой и богобоязненной. Молилась каждый день, никогда не пропускала службу, и всякий раз, ловя на себе ее взгляд, я на яркое, сияющее мгновение верил, что, может быть, тоже смогу стать хорошим.

А потом случилась беременность. Отца давно не было в живых — погиб на службе за границей. Мать ни с кем не встречалась; это было попросту невозможно. Дом, работа, забота обо мне. В этом заключалась вся ее жизнь, и ни единой жалобы. Затем беременность. Окружающие стали смотреть на нее иначе, а заодно и на меня. Больше не сын героя войны — сын шлюхи. От нее отворачивались в церкви и игнорировали на улице. Молча, все как один, местные жители вычеркнули ее из своей жизни. Вскоре у нее остался только я.

Сколько бы я ни спрашивал, имя отца оставалось тайной. Твердила лишь, что это ее позор и она понесет его в одиночку. Как бы то ни было, давление ударило и по мне. Начались драки, пришло умение быстро наносить урон, чтобы сравнять счет. Школа сменилась прогулами ради того, чтобы избежать стычек, а потом случился арест.

Постепенно моя жизнь покатилась под откос.

Владелец сталелитейного завода, этот гнилой уебок Фабио, упек ее в психиатрическую лечебницу после якобы попытки самоубийства на рабочем месте... По крайней мере, так он рассказывал. Я в это не верил. Не верил в тринадцать лет, когда всё случилось и меня в одночасье сослали жить к тетке, не верю и сейчас, спустя десятилетия после ее смерти.

Из больницы прислали ее дневник и письмо с известием: мать и мой нерожденный брат или сестра умерли при родах. Я поклялся себе, что однажды найду всех виновных и отправлю их в ад. Только это и помогло пережить первые годы после ее смерти.

Словно кто-то вырубил рубильник во всем мире, и с тех пор я жил во тьме. Десятилетиями существовал без единого луча света, без человека, которому было бы дело, жив я или мертв. До того момента я и не подозревал, что одиночество может ощущаться как клеймо на лбу, отрезающее тебя от остального мира. В те времена жизнь казалась ненужным бременем. Жестоким наказанием.

Видя беременных девочек, бродящих по территории института и получающих лечение от психических заболеваний, я гадал: если они исчезнут, многие ли вообще хватятся?

Они были в точности как я.

Никому не нужные.

Те, по кому не будут скучать.

Бродяжки. Все до одной.

После позднего ужина я шел по темным коридорам обратно в комнату. На верхних этажах было тихо, если не считать редких выкриков. Из-за некоторых дверей доносилось непрерывное бормотание. За другими стояла тишина, как в могиле.

Я шагал, отбрасывая длинную тень в лунном свете. В рясе священника я напоминал свой собственный худший ночной кошмар. Уже почти дошёл до середины коридора блока строгого режима, когда воздух прорезал жуткий крик.

Я остановился, застигнутый врасплох этим внезапным звуком.

Крик доносился из палаты впереди, справа. Я подошёл ближе. Во всех дверях были смотровые окошки из толстого ударопрочного стекла. Медленно отодвинув металлическую заслонку, закрывавшую стекло, я заглянул внутрь.

Поначалу я даже не сразу понял, на что смотрю. Белые простыни. Белая ночная сорочка.

Она что, парит в воздухе?

Потом она пошевелилась, и я понял, что это всего лишь игра света. Длинные волосы разметались по подушкам, простыни сбились вокруг обнажённых ног.

Катарина Дмитрова. Конечно, это она. С самой первой встречи казалось, будто между нами натянулась нить. Когда на улице в снегу она посмотрела на меня и сразу всё увидела. Настоящего меня. Монстра внутри. Эта связь притягивала нас друг к другу, снова и снова.

— Я открою дверь, святой отец, — сказал крепкий санитар. — Кэт иногда слишком бурно реагирует, и тогда ей нужно увидеть знакомое лицо. В последнее время её время от времени приходится будить по ночам. Когда приступ проходит, всё приходит в норму.

Кэт? Меня раздражала эта фамильярность.

— Заботу о мисс Дмитровой оставьте специалистам, — отрезал я и, как только дверь открылась, прошёл мимо него в палату.

Переступив порог, я бросил через плечо холодный взгляд.

— Закройте дверь. На замок.

— На замок? Но… раньше она бывала опасна для персонала…

— Для меня она не представляет опасности. А теперь шевелитесь и прекратите оспаривать мой авторитет, — скомандовал я.

Он тут же умолк и потянул на себя тяжёлую металлическую дверь. Она с грохотом захлопнулась за моей спиной, но Катарину этот звук, похоже, так и не вырвал из кошмара.

Впрочем, был ли это кошмар или приступ, я не знал. Подойдя к кровати, я остановился рядом. Она металась во сне, а простыни туго обвивались вокруг её напряжённого тела.

Она снова и снова шептала что-то на другом языке. На русском?

— Toï idva2.

Не русский. Стоп, разве Павел не упоминал, что ее подруга Мира была болгаркой?

— Toï idva, — повторила Катарина, теперь уже разрывая ворот ночной рубашки.

Придется разбудить ее, пока она себя не покалечила.

— Катарина, тебе снится сон, — пробормотал я с мягкостью, о наличии которой в себе даже не подозревал.

Рука потянулась к ее пылающей коже. Девушка горела. Кожа была греховно гладкой. Безупречный мраморный ангел, которого нельзя касаться или осквернять запятнанными кровью руками. Она металась из стороны в сторону, оттягивая ворот ночной рубашки и обнажая легкую округлость груди.

Кровь ударила по венам, вскипая от жара. Иисусе. Может, я и впрямь дьявол. Я хотел прикоснуться к этой женщине. У меня уже давно не возникало такого желания. Всё это стало утомительным. Случайные связи и неловкие разговоры после. Цепляющиеся руки и пропущенные звонки. Притворство, будто я нормальный... Я больше не хотел иметь с этим ничего общего. С меня было довольно.

Но Катарина видела меня именно таким, какой я есть. Каким-то образом знала. Ее гладкая бледная кожа звала меня, и в этот миг мне хотелось оставить на ней отпечатки своих пальцев. Окрасить в красный цвет своими губами. Услышать, как она выкрикивает мое имя.

Интрижки с женатыми мужчинами? Я ни разу даже не целовалась.

Никогда прежде мне не встречался настолько неиспорченный человек. Её душа была кристально чистой, тело не знало близости, а сердце… одиноким. Таким же одиноким, как моё. Она не могла оставаться в этом месте. Оно её сломает. Она была особенной. Её нужно было защитить. Укрыть от всего. Спрятать от