— Надо бы деду рассказать, что тут творится, — сказал Елизаров. — Пока он в хорошем настроении. Пока ест твою еду и детишек слушает.

— Сам расскажешь?

— А то. Я много чего могу рассказать про нашего любимого Князя.

Мы подошли к столу, где сидел Иларион. Старик как раз дожёвывал второй бургер, который Гришка раздобыл на кухне и притащил ему. Увидев нас, Иларион отложил еду и вытер пальцы о тряпицу.

— Ну, — сказал он, обводя взглядом собравшихся. — Накормили, напоили. Теперь рассказывайте. Чего вы тут за мечи хватались, когда я вошёл? Кто обидел моего внучка?

Елизаров переглянулся со Святозаром, потом с Вяземским. Все трое начали говорить почти одновременно, перебивая друг друга.

— Князь совсем берега потерял, владыка…

— Блокада с вечера, ни одна телега не проходит…

— Людей на улицу не выпускают, работа стоит…

Иларион поднял руку, и все замолчали.

— По одному. Ты, — он ткнул пальцем в Елизарова. — Говори. Остальные ждут.

Данила Петрович откашлялся, собираясь с мыслями.

— Значит так, владыка. Сашка, внучек ваш, за этот год сделал из бандитской дыры живой район. Людей с улицы подобрал, работу дал, кормит всех честно. Ярмарку строит, которая половине Севера торговать поможет. Я сам в долю вошёл, и Вяземские вошли, и Шуваловы, и Соколовы. Да почитай пол грода. Деньги вложили, дело закрутилось.

Он помолчал, собираясь с духом.

— А потом явился Князь. Сначала налогами душить начал — такими, что вывезти товар дороже, чем сам товар стоит. Вчера блокаду поставил, полную. Ни одна телега не входит и не выходит. Продукты гниют на складах, мука кончается, люди без работы сидят. И всё ради чего? Ради того, чтобы Сашку посадить на цепь, как собаку.

Щука не выдержал и влез:

— Мои ребята в порту вторые сутки без дела маются, владыка, а княжьи псы ходят и скалятся, только повода ждут, чтобы кровь пустить.

— А Белозёров городской, — добавил Святозар, — тоже руку приложил. Кирилла, трактирщика, который с Сашкой работает, мытарями затравили, — он ткнул пальцем в ошалевшего Кирилла, который жался рядом. — Вывеску заставляют снять, документы трясут за три года. Это не закон, владыка. Травят людей.

Иларион слушал молча, и лицо его с каждым словом становилось всё жёстче. Я видел, как веселье уходит из его глаз, как возвращается тот самый холод, от которого бледнеют князья.

— Белозёров, значит, — тихо сказал старик. — Посадничек ваш. Я его на въезде видел, он мне чуть сапоги не облизал от усердия. А сам, выходит, моего внучка душит заодно с Князем.

— Выходит так, владыка, — кивнул Елизаров.

Иларион повернулся ко мне.

— А ты что молчишь, внучек? Почему сам не жалуешься?

Я пожал плечами.

— А чего жаловаться, дед? Ты приехал, сам всё видишь. Блокада стоит, люди злятся, князь лютует. Но мы пока живы, и еда пока есть, и сдаваться я не собираюсь. Разберёмся как-нибудь.

Старик посмотрел на меня внимательным взглядом, и в уголках его глаз мелькнуло одобрение.

— Разберёмся, говоришь, — он кивнул. — Ладно. Разберёмся.

Иларион помолчал, глядя на пустую доску, где ещё недавно лежал бургер. Потом поднял голову и обвёл взглядом собравшихся. Купцы, бояре, разбойники, дружинники — все смотрели на него и ждали.

Минуту назад это был усталый старик, который слушал детскую болтовню и ел с аппетитом человека, забывшего вкус настоящей еды. А теперь передо мной сидел глава Владычного полка, казначей Ставропигии, человек, который сорок лет плёл паутину церковной власти по всему Северу.

— Так, значит, — голос Илариона прозвучал негромко, но в зале сразу стало тише. — Князь лютует. Земля, говорите, его. Блокаду поставил, людей душит, торговлю губит.

Он побарабанил пальцами по столу, и я заметил, что пальцы эти двигались легко, без той скованности, которую я видел раньше. Бургер уже начал работать.

— Это мы поправим, — сказал Иларион.

Елизаров подался вперёд.

— Как поправим, владыка? Князь на своей земле хозяин, это все знают. Слободка — его вотчина, выведена из городского тягла. Что он тут ни сотворит, закон на его стороне.

— Закон, — Иларион усмехнулся, и усмешка эта была нехорошей. — Закон, Данила Петрович, это бумага. А бумагу пишут люди. И переписывают тоже люди.

Он повернулся к купцам, которые сидели вокруг стола, и оглядел их одного за другим. Елизаров, Вяземский, Шувалов и ещё двое, чьих имён я не помнил. Богатые люди, которые вложились в мою ярмарку и теперь рисковали потерять всё.

— Скажите мне, господа богатеи, — голос Илариона стал мягким и вкрадчивым. — А не хотите ли вы дело богоугодное сладить?

Купцы переглянулись. Шувалов поёрзал на лавке. Елизаров прищурился с видом человека, который чует выгодную сделку, но пока не понимает, в чём подвох.

— Какое дело, владыка? — осторожно спросил он.

— В Бобровке, — Иларион кивнул в сторону окна, будто Бобровка была видна отсюда, — уже строится лечебница. Мой внучек расстарался, рецептами поделился, дело пошло. Но Бобровка далеко, а люди болеют везде. Негоже, чтобы страждущие ехали за тридевять земель за помощью.

Он сделал паузу, давая словам дойти до слушателей.

— А что если построить главный лазарет Севера прямо здесь, в Слободке? С лучшими лекарями, с палатами для больных, с аптекой, где будут готовить снадобья по Сашкиным рецептам. Место хорошее, народу много, польза будет великая.

Елизаров переглянулся с Шуваловым и другими купцами. Я видел, как в их глазах загораются огоньки понимания.

— Это большие деньги, владыка, — медленно сказал Шувалов. — Лазарет, лекари, снадобья… На такое целое состояние уйдёт.

— Уйдёт, — согласился Иларион. — Но состояние у вас есть, иначе вы бы не вкладывались в Сашкину ярмарку. А дело богоугодное, господа. За такое и грехи простятся, и молиться за вас будут, и в летописях имена ваши останутся. Благодетели, строители, спасители страждущих.

Он снова помолчал, и тишина в зале стала звенящей.

— А я тогда подумаю, — Иларион произнёс это небрежно, будто речь шла о какой-то мелочи. — Подумаю, а не забрать ли мне всю эту землю под омофор Церкви. Как Ставропигию. Чтобы ни один светский чинуша сюда и носа не смел сунуть без моего благословения.

Я услышал, как кто-то втянул воздух сквозь зубы. Кажется, это был Святозар.

Ставропигия. Церковная земля, неподвластная ни князю, ни посаднику, ни вечу. Земля, где правит