села на край кровати и посмотрела на меня долгим взглядом.

— Это из-за вчерашнего?

Вчера на тренировке меня снова разнесли. Парень, который был на голову выше меня, просто смял мой щит, как бумагу, и отправил в нокаут за три секунды. Инструктор сказал: «Зорина, вы меня разочаровываете».

— Я не справляюсь, — сказала я в подушку. — Я не создана для этого.

— Так может, бросить?

— Не могу.

— Почему?

— Потому что тогда… — голос дрогнул. — Тогда зачем она меня спасла?

Алиса молчала. Она знала, о ком я говорю.

— Зачем Ирина отдала жизнь, если я даже не могу выиграть бой? Если я никчёмная? Если я слабая? Мои родители погибли, чтобы я жила. А я… я просто трачу время.

Слёзы потекли сами. Глупые, злые, бессильные.

— Мой отец держал щит, пока не умер. Моя мать пошла помогать ему и не вернулась. А я… я даже на тренировке не могу победить.

— Ты не никчёмная, — тихо сказала Алиса.

— А кто? Посмотри на меня. У меня нет боевого таланта. Я не воин.

— Но ты талантлива в другом. В механизмах.

— Нет, — я села на кровати, вытирая слёзы. — Я не могу сдаться. Если я сдамся сейчас, я сдамся навсегда.

Алиса вздохнула.

— Тогда иди на тренировку. Или не иди. Но не сиди здесь. Это тебе не поможет.

Я посмотрела на неё. Она была права.

Я встала.

В те дни я сбегала к механизмам.

После тренировок, когда ноги гудели, а руки тряслись от усталости, я шла в мастерскую. Не на факультет прикладной магии — туда меня не пускали без разрешения. В маленькую общую мастерскую в подвале общежития, где хранились старые приборы, сломанные вентиляторы, куски проводов и прочий хлам.

Там я могла быть собой.

Я чинила. Собирала. Паяла.

В тот вечер, когда слёзы душили меня после очередного провального спарринга, я нашла в углу старый маго-механический датчик. Разобрала его, изучила схему — примитивную, неэффективную. И вдруг поняла, как её улучшить.

Руки заработали сами. Проводки, кристаллы, магические контуры — я собирала их, как пазл, который знала наизусть.

И в какой-то момент случилось странное.

Я перестала чувствовать себя отдельно от механизма. Мои пальцы двигались не потому, что я думала — они просто знали, куда идти. Магия внутри меня текла в кристаллы, а оттуда — в провода, в шестерёнки, в каждую деталь. Мы стали одним целым. Я и механизм.

Слёзы капали на плату, но я не останавливалась.

Через три часа датчик заработал. Он показывал уровень магического фона в десять раз точнее прежнего.

Я смотрела на него и плакала.

Впервые за долгое время я чувствовала себя цельной.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я себя. — Зачем тебе боевая магия, если ты можешь создавать такое?

— Чтобы защищать, — пришел ответ.

В выходные я уехала к старикам.

Они встретили меня как всегда — чаем, вареньем, расспросами. Я пыталась улыбаться, но Пётр Иванович (X-152) заметил.

— Что случилось, маленькая?

— Ничего, — сказала я.

— Не ври старикам, — проворчал Василий Петрович (Z-134). — Мы всё равно узнаем.

Я рассказала. Про тренировки, про провалы, про то, что не справляюсь. Про то, что ненавижу себя за слабость. Про то, что боюсь, что Ирина погибла зря.

Старики молчали.

Потом Пётр Иванович (X-152) сказал:

— Знаешь, почему твой отец держал щит?

Я подняла голову.

— Потому что он был сильным магом.

— Нет. Потому что он был инженером. Он знал, как распределить энергию, чтобы щит держался дольше. Он не бил — он держал. А держать сложнее, чем бить.

Я смотрела на него, не понимая.

— Ты ищешь себя на полигоне, — продолжал он. — А может, ты ищешь себя не там?

— Но я должна быть сильной…

— Сила бывает разной, — сказал Василий Петрович (Z-134). — Твой отец был сильным. Твоя мать была сильной. Ирина была сильной. Но каждый из них был сильным по-своему.

— Ты хочешь сказать, что мне нужно бросить боевую магию?

— Нет, — покачал головой Пётр Иванович (X-152). — Мы хотим сказать, что ты можешь быть сильной и не будучи лучшим бойцом. Ты можешь создавать то, что сделает других сильнее. И это тоже подвиг.

Я молчала. Внутри что-то шевелилось — маленькое, тёплое.

— А что, если я не выберу? — спросила я. — Что, если я попробую и то, и другое?

— Тогда ты умрёшь от усталости, — усмехнулся Василий Петрович (Z-134).

— Но мы в тебя верим, — добавил Пётр Иванович (X-152). — Ты всегда справлялась.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

— Вы меня балуете.

— Кто, если не мы? — сказал Пётр Иванович (X-152).

А через три дня я проснулась от того, что коммуникатор на тумбочке разрывался вызовом. Спросонья не поняла, где я, что происходит. Нажала приём — голограмма Василия Петровича, бледная, надломленная:

— Мира… Петра Ивановича больше нет.

Я села на кровати. Внутри что-то оборвалось. Не так, как в тот раз, когда закрылась дверца шкафа. Тогда пустота пришла медленно, заполняя меня изнутри. Сейчас — ударила. Резко. Как нож.

— Что?

— Он уснул и не проснулся. Тихо. Спокойно. Во сне.

— Нет, — прошептала я. — Нет, не может быть.

— Приезжай, маленькая. Попрощаться нужно.

Я отключила вызов. Руки дрожали. Вся я дрожала.

— Он обещал. Он обещал не уходить.

Я не помнила, как добралась до их дома. Небо было серым, деревья — чёрными.

Он лежал в комнате, накрытый белой простынёй. Лицо спокойное, умиротворённое. Без морщин. Без боли. Просто спал.

Я села рядом и взяла его руку. Холодную, неподвижную.

— Ты обещал, — прошептала я. — Ты обещал не уходить.

Он не ответил.

Я почувствовала пустоту. Не ту, что была в шкафу. Другую. Она не заполняла меня изнутри, она росла вокруг. Как будто с его уходом из мира вынули что-то важное, и теперь эта дыра зияла рядом со мной, грозясь затянуть меня целиком.

Василий Петрович (Z-134) стоял у двери, опираясь на палку. Глаза красные, но сухие.

— Он ушёл тихо, — сказал он. — Я проснулся утром, а он уже…

— Почему вы не позвали меня раньше? — спросила я.

— А что бы ты сделала? Он ушёл во сне. Быстро. Без боли. Это лучшая смерть.

— Я не