дубовых и пару березовых веников, Алексей окатил лавку и полок кипятком, побрызгал по углам заранее приготовленным мятным отваром и пошел кричать Скорнякова с Гуриной, которые не замедлили явиться увешанные полотенцами, уже в банных шапочках, с необходимой закуской и выпивкой.

В первый пар пошли все втроем. Поддавать не пришлось — выдержав не более пяти минут, они все вместе дернули в реку и, медленно ползя обратно, решили, что парилку стоит слегка проветрить, чтобы пар был посуше, а пока следует передохнуть. Только Танька еще на несколько минут сбегала погреться, а потом вновь отправилась освежиться на речку, благо погода, как и во все предшествующие дни, такому купанию только благоприятствовала.

Резанин в бане последнее время предпочитал пить чай на травах, а к спиртному в такой ситуации относился отрицательно, Димка же, тот напротив, принадлежал к более распространенной группе банщиков, которые полагают, что «после бани — укради, но выпей». Поэтому, когда он вольготно расположился за столом в предбаннике и махнул пару стаканов ярославской настойки, Алексей уже предвидел, что беседа будет не слишком содержательной и довольно односторонней.

Если в трезвом состоянии Скорняков бывал довольно сносен, хотя, по мнению Резанина, зачастую, и излишне словоохотлив, а точнее, относился к тому типу людей, которые слышат только себя, почему и беседовать с ними сплошное мучение, именно про таких говорят: я ему про Фому, а он мне — про Ерему, то стоило ему принять на грудь, как из него так и начинала переть какая-то глубинная дурь (не путать с глупостью) и упрямое самодовольство. И если дурь у каждого имеется и в ограниченных количествах вполне приемлема, а в застольных беседах даже неизбежна, то самодовольство выносить значительно труднее, ибо всегда приятнее, как справедливо полагал Алексей, когда собеседник кается тебе в собственных пороках и недостатках (помимо того, что в этом зачастую есть доля истины, такие разговоры еще и льстят твоему самолюбию: вот, дескать, не один ты такой лопух), нежели когда он беспрестанно поучает и ставит себя в пример.

В этот раз он, к немалой досаде Резанина, неожиданно завел речь о литературе.

— Я тут, Леха, недавно прочел один твой роман, — сообщил он, доверительно качнувшись в сторону собеседника. — «Ликантропия», кажется, называется. И вот что я у тебя хотел спросить: в чем там, так сказать, идея? Что-то ты ведь хотел донести до сознания читателя?

— Не понравился, что ли? — осведомился Резанин.

— Нет-нет, я ничего такого не говорю, — поспешил заверить его Скорняков. — Написано занятно, интересно даже местами, когда не очень занудно, но... мораль-то какая-никакая должна же присутствовать. А как еще? Пример для подражания или... я не знаю... Может, я недопонимаю чего, так ты объясни. Но ничего похожего я у тебя не нашел. Такое впечатление, что тебе просто интересно было фантазировать, громоздить, так сказать, вымысел на вымысел...

— Ты чертовски прав.

— Вот! Тогда, какой в этом прок? Ведь получается, это все пустяки, побасенки! Да захоти, я и сам такое сочиню, и Танька, вон, сочинит, и всякий другой сочинит. Будь только капля ума в голове, так уж и сочинит.

— Да и ума не нужно, — убежденно ответил Резанин. — Зачем тут ум?

— Это правда, — ухмыльнулся Димка. — Как подумаешь, право, на какой вздор употребляют время!

— Именно, трата времени, больше ничего, — согласился Резанин.

— Ладно, — сказал Скорняков, наливая себе еще ярославской, — а если серьезно? Я так думаю — настоящая литература должна быть прежде всего жизненной, а всякие измышлизмы, не имеющие ничего общего ©-действительностью, — вещи бесполезные, а иногда и опасная, ибо отвлекают от реальной жизни. Вокруг и так полно интересного, чего выдумывать-то еще?

— Димитрий, друг, какой смысл в этом споре! — поморщившись, ответил Резанин. — Скорее всего, у нас с тобой просто разные представления о писательском ремесле. Вот и все. А по поводу вымысла... Приведу тебе простой пример. Помнишь, наверное, рассказ Лескова о запечатленном ангеле? Там у него один из героев, раскольников-староверов, в жестокую бурю и ледоход перебирается по цепям недостроенного еще моста на другой берег Днепра, и все ради того, чтобы подменить копией и спасти конфискованную чиновниками у его братьев по вере чудотворную икону.

— Отлично помню, — отозвался Скорняков.

— А известно ли тебе, что по признанию самого Лескова, поводом для написания рассказа послужило реальное событие?

— Нет. Ну, так я о чем и говорю...

— Погоди! Повторяю, поводом послужило действительное событие: во время строительства в Киеве нового моста, когда цепи через Днепр уже были натянуты, один из каменщиков, по поручению своих товарищей, рискуя жизнью, балансируя шестом, сумел перейти по цепям на противоположный берег реки и благополучно вернуться обратно. Только, вот, ходил он вовсе не за чудотворной иконой, а за водкой, которая по каким-то причинам на той стороне Днепра продавалась значительно дешевле. Весь же рассказ свой Лесков попросту выдумал. И что же? Если следовать твоей логике, так писатель должен был, вместо «возвышающего нас обмана» лепить правду-матку и превратить чудесный, но вымышленный рассказ в реальный, но пошлый анекдот.

— Не передергивай! — рассердился Димка. — Я же тебе не об этом говорю, я тебе говорю совсем о другом: литература должна делать человека лучше, давать нравственные ориентиры, служить обществу... Твой пример нисколько этому не противоречит, скорее, наоборот!

— Ладно, не кипятись по пустякам, как сказал Иван Грозный дьяку Висковатому, помешивая ложкой смолу в котле, — постарался успокоить его Алексей. — Я лишь утверждаю, что для беллетристики мораль вторична, а фантазия первична. Вымысел, по-моему, как раз и есть тот стержень, на котором держится любое повествование. И совершенно не важно при этом, к какому жанру относит сам пишущий продукт своего труда, — реализму, авангардизму, мистицизму или пофигизму. Один черт, — продолжал он, незаметно для себя увлекаясь разговором, — ежели в голове у него только всякие догмы, правила, нормы морали и поведения, которые он из самых лучших побуждений жаждет вдолбить в голову читателя, и нет места фантазии, то ничего путного из-под его пера не выйдет. А искать идею и нравственный подтекст — это дело критиков. И, вообще, росту нравственности способствует не литература, а дряхление плоти. О писателях же еще Дидро говорил, что они вовсе не должны быть правдивыми и нравоучительными, но занимательными быть обязаны!

— Это ты загнул! По-твоему, что же получается — чем в романе меньше правды и нравственности, тем он лучше, что ли?

— Ну, как тебе еще объяснить? — Резанин чувствовал, что под влиянием исходящих от его визави винных паров его самого тоже неудержимо потянуло «философствовать». — Видишь ли... на мой взгляд, вымысел — это мышцы беллетристики, так же как