травница была знатная. Иной раз таких кореньев да травок насобирает, что не токмо по имени никто не назовет, но и не видывал никогда.

— Вот уж не думал, что она в этом разбиралась. А что еще она умела?

— Много чего. Но более всего к знахарству способна была, заговоры знала разные: и скотину и людей, бывало, пользовала, от порчи и сглазу помогала. Уважали ее очень за это, однако и побаивались. Ей ведь многое открыто было, почему иные ее раньше и за ведьму почитали.

— Почему же за ведьму? Сглазила она кого что ли? Или навредила кому?

— Врать не буду, однако зла она, кажись, никому не делала. Ну, так народ-то у нас какой: стоит слуху какому проползти, вот уж и ведьма. Да и приметы разные для этого у людей имеются. Это, значит, чтобы понять, помогает кому нечистый или нет.

— Какие ж это приметы? — заинтересовался Алексей.

— Разные. Вот, говорят, к примеру, ежели в ночь на великий или двунадесятый праздник у кого из избы змейка огненная покажется, в том дому непременно знаются с нечистым. Однако пустое ведь это все, брехня одна. Прасковья же и меня знахарству да травничеству учить пробовала, но куда мне до нее! Так, нахваталась маленько кой-чего...

Тут Резанин вспомнил про письмо и, найдя его на подоконнике, предъявил старушке:

— Мы тут не поняли, что она про огород писала, какую такую анчипку там надо поливать, да еще только поутру?

— Ты чего-то, милок, путаешь. Дайкось письмо-то... Ладно... Антиповна, вишь, пишет, что коли тебе в огороде приспичит работать, то до вечеру не жди, это уж известно: кто рано встает, тому Бог подает. Да и по темну-то, не ровен час, можешь и в колодец угодить, яму то есть поливную. Видел, небось, около бани копана, уж больно глубокая яма, а оградки там, само собой, никакой нет, вот ввечеру и можешь бултыхнуться. Этого, видать, боялась. А что до анчипки, дак то она мне напоминание делала, до тебя это и не касается, можешь и из головы выбросить.

— Да что ж это такое «анчипка»?

— Анчипка, он анчипка и есть. Нечистая, стало быть, сила, вот кто этот анчипка.

— Ну, того не легче! При чем здесь нечистая сила и какая мне с ней нужна еще помощь? Тут ведь так и написано: «Слушайся бабы Люды, ей много известно, она и с анчипкой поможет». Верно я понимаю?

— Верно-то верно. Дак это уж она так, по-стариковски... Говорю тебе, не бери пока в голову, время придет — или сам все узнаешь или уж мне, старухе, придется тебе рассказать. Ноне не время еще... А там уж как Бог даст...

Почему «ноне не время» Резанин узнать не успел, так как в этот момент вернулись с речки купальщики. Они были достаточно бодрые и повеселевшие, чтобы продолжать застолье. Зато у Алексея теперь в голове шумело и язык, несмотря на все усилия говорить отчетливо, несколько заплетался. В это время Димка заметил стоявшую повернутой к стене давешнюю обнаруженную Резаниным картину и, немедленно развернув ее к свету, принялся рассматривать с видом знатока.

— Ого! Это ты где надыбал эдакую парсуну?

— Не парсуну, а пейзаж, — поправила его Татьяна. — Парсунами раньше называли портреты.

Алексей рассказал о своей утренней находке и специально обратил внимание на нее Людмилы Тихоновны:

— Вот, баба Люда, чего я вас про Павловский пруд спрашивал. Тут внизу написано, что это и есть он самый. Да только не очень-то похож или я уж давно там не бывал.

— Да не тычь ты мне в рожу доской энтой! Видела я ее у Прасковьи не один раз. Она как-то даже хотела ее на стенку повесить, да я отговорила — уж больно чудна картина, коли приглядеться. Павлов пруд то и есть. А узнать мудрено, дак что ж удивительного, ее ведь еще едва ли не дед Прасковьин писал, уж когда не скажу, но лет полтораста наверняка тому как.

— А как она оказалась у Прасковьи Антиповны? — заинтересовался Резанин. — Я в том же сундуке нашел еще два здоровенных бронзовых канделябра.

— Прасковья сказывала, что как еще в восемнадцатом годе барский дом пожгли, то крестьяне все подчистую добро оттуда растащили, а картину эту и свечники еще будто пращур ваш для помещиков делал. Вот они Прохоровым и достались. А как уж там в подробностях все было, не знаю, Прасковьюшка не сказывала, да и сама могла не помнить, ей же в то время и было токмо годков шесть или семь.

Алексей хотел было тотчас отправиться за молотком и гвоздями и привесить картину на стену, но, подумав, просто поставил ее на стол в самый красный угол под образа, решив, что более подходящее место для фамильной реликвии выберет позже.

Людмила Тихоновна сразу засобиралась, поблагодарила за угощение и, предварительно узнав, что баню новый хозяин намеревается топить не раньше пятницы, ушла.

Когда наступил вечер, Скорняков с Танькой по теплой погоде оба стали располагаться на терраске, так что Алексею дома приходилось ночевать одному. Не зная, чем себя занять, он уселся за стол и некоторое время раскладывал пасьянс, хотя в голове у него изрядно шумело и глаза уже закрывались. Неожиданно его внимание привлекла стоявшая все в том же красном углу картина. Резанин с удивлением заметил, что под воздействием тускловатого света лампочки, висевшей под выгоревшим клеенчатым абажуром на потолочной матице и освещавшей как раз ровно стол и божницу, оставляя все остальное помещение в полутьме, краски на картине не то чтобы заиграли по-новому, а стали проступать некоторые дополнительные, незаметные прежде при свете дня детали.

Во-первых, при внимательном рассмотрении становилось ясно, что картина разделена светом и тенью почти на две равные части, пейзаж на которых мало чем разнился, но вот тут-то и крылся некий парадокс, род детского рисунка-загадки: «найди десять отличий». Если на левой, солнечной половине картины деревья были как деревья (только чересчур кривые), коряги как коряги (только слегка смахивающие на неких экзотических пауков или пресмыкающихся), то в сумеречной области, если приглядеться, можно было не сразу, но заметить, что за каждой кочкой скрывается какая-нибудь оскаленная харя или рожа; пни — не пни, коряги — не коряги, а скорее некие скорчившиеся и дожидающиеся только своего часа лесные чудища; из покрывающей потемневшую воду ряски тоже выглядывают какие-то невиданные существа, одно из которых Алексей ранее принял за большую корягу, а теперь оно явно смотрелось устрашающей мордой с узкой пастью и со множеством острых загнутых зубов, наподобие гавиальих. Промеж прибрежной осоки