миф, – обронил однажды Рубен, – в который мы верим до тех пор, пока не начинаем задумываться над этим.

– Подожди, пока сам не встретишь ту, которая нужна тебе, – с улыбкой ответила Юдит и снова принялась за работу.

Смутившись, Рубен вышел из комнаты. Ведь он на собственном опыте убедился в том, что действительно существует та, которая нужна ему, и что все эти разговоры – далеко не миф. Почему же тогда он реагировал на слова Юдит с таким сарказмом?

– Самозащита, – пробормотал он, смешивая на палитре охру, которая была нужна ему для изображения кирпичной стены. Вся его жизнь была игрой в прятки. Он никогда не мог открыто проявлять свои чувства. Ему постоянно приходилось следить за тем, чтобы не стать слишком доверчивым или чтобы случайно не выпить слишком много, так как алкоголь развязывал язык, а это было опасно.

И только полотнам он доверял историю своей жизни, тщательно маскируя ее, чтобы никто не смог догадаться. Ведь уже многие занимались анализом его произведений.

Среди них были и профессора, и журналисты, и студенты. Разумеется, все они предполагали, что у него была муза, однако не знали ничего конкретного. Хотя они и считали, что в девушке, которую он постоянно рисовал, можно было, при большом желании, узнать одну и ту же модель, но никто не мог найти ее. Рубену доставляло большое удовольствие водить их за нос. Он любил время от времени подбрасывать им один-единственный фрагмент, отдельную часть большой мозаики, и не без удовольствия наблюдал за тем, как они мучились, не зная, что с ним делать. Это была игра с огнем, но он был хорошим игроком. Им никогда не удастся раскусить его.

В дверях появилась Юдит и передала ему свежую почту, а потом она поставила перед ним чашку кофе, знала, что при работе над очередной картиной он забывал о еде и питье. Случалось, что Рубен работал без отдыха по двое суток, и при этом у него не было во рту даже маковой росинки. После такой работы он походил на мертвеца, вставшего из гроба: смертельно бледный, с впалыми щеками и почти безумным взглядом.

После того как Юдит ушла, он выпил кофе и бросил взгляд на почту. В журнале «Ремесло и искусство» была опубликована статья о нем. Известная журналистка, которая более двадцати лет задавала тон в художественной критике и острого пера которой боялись все художники, и молчаливый, непрерывно жующий резинку фотограф украли у него целый день, собирая материал для этой статьи.

В глаза Рубену бросился заголовок статьи. «Дамский художник».

Читая статью, Рубен заметил, как от предложения к предложению у него повышался уровень адреналина в крови. Эта журналистка подобралась слишком близко к его тайне. Ей удалось заглянуть слишком глубоко в его душу. Никогда больше он не даст ей интервью.

Во всех его картинах она увидела лишь отчаянную попытку освободиться от чар женщины, которую он без устали рисовал снова и снова. Журналистка попыталась описать эту женщину, и если не быть слепым, то в ней можно было без особого труда узнать Ильке.

«Очень юная женщина, почти девочка. Даже если он изображает ее всякий раз по-другому, то не позднее чем со второго взгляда узнаешь ее. Даже если он изменяет цвет ее волос и глаз, искажает черты лица и фигуру или прячет ее тело под вуалью или платьем, он не может ввести в заблуждение внимательного наблюдателя. Несмотря на все искусные приемы, на нас смотрит одна и та же девушка, и он просто одержим ею».

Почему в день этого проклятого интервью он чувствовал себя так уверенно, почему не заметил ее проницательного взгляда? Почему не понял, к чему она клонит, задавая свои вопросы? Как она смогла проникнуть так глубоко в то, что он скрывал от всего мира?

Рубен швырнул жалкий журнальчик на пол, вслед за ним полетела и чашка с остатками кофе. Он сорвал картину, над которой работал, с мольберта и смел со стола краски, эскизы, кисти, шпатели и грифели. Подскочил к валявшемуся на полу журналу и принялся яростно топтать его. Потом стал рвать на мелкие клочки, пока совсем не обессилел.

Тяжело дыша, он стоял посреди комнаты и все еще испытывал жгучее желание свернуть этой журналистке шею. Краешком глаза Рубен заметил какое-то движение в саду и повернул голову. В окне он увидел лицо Юдит, которая испуганно уставилась на него.

– Я думал, что мы проведем день вместе, – сказал Майк.

– К сожалению, не получится. Семейные обстоятельства, которые я не могу изменить.

Ильке топала в теплых зимних сапожках по заметенной снегом улице, обхватив себя руками за плечи. Ее щеки покраснели на морозе, а нос посинел.

Майк почувствовал, как на него накатила волна бесконечной нежности. Он склонился и притянул ее к себе, чтобы согреть. Осторожно поцеловал ее в ушко. Оно было как изо льда. Казалось, что в следующее мгновение оно может разлететься на мелкие кусочки.

– Тогда, по крайней мере, зайди ко мне хоть на минутку, – прошептал он.

Они вместе сходили за продуктами и кое-что купили на обед, правда, немного, так как в магазинах было слишком много покупателей, там царила суета и стоял невообразимый шум. Все купленное легко уместилось в рюкзаке Майка.

Ильке кивнула. Из ее рта вырвалось белое облачко пара. Майк обнял ее за плечи и покрепче прижал к себе. Как ему хотелось никогда не отпускать ее, постоянно чувствовать ее присутствие. Никто никогда не сможет причинить ей боль, пока он находится рядом.

Сегодня вся квартира находилась в их полном распоряжении. В эту субботу Мерли уехала куда-то по делам общества защиты животных, а Ютта отправилась на мельницу, чтобы убедиться, все ли там в порядке.

Донна и Юлька встретили их жалобным мяуканьем. Майк открыл баночку с кошачьим кормом и поменял воду в миске. Кошки набросились на мясо, как будто сидели без еды несколько дней.

– Если бы Мерли и ее группа не освободили их из научно-исследовательской лаборатории, – сказал Майк, – то сегодня их, возможно, уже не было бы в живых.

Он включил кофеварку и поставил чашки на стол. Из шкафчика со сладостями достал коробку звездочек с корицей, любимого печенья Ильке. После Рождества они продавались в два раза дешевле, и он купил целую упаковку. Улыбаясь, Майк смотрел, как Ильке положила в рот первую звездочку и от наслаждения закрыла глаза.

– Иди сюда, – сказала она и протянула к нему руки.

Ее поцелуй имел вкус корицы. Ее щеки пылали. Руки Ильке скользнули под